RESPECTUS PHILOLOGICUS 2(7), 2002

Латвийский университет
Lv-1010, Riga, Visvalzha iela, 4-a
Тел.: 3717585833
E-mail: nadina@delfi.lv; pradeep@delfi.lv

ЦЕННОСТНЫЕ ОППОЗИЦИИ В ФОКУСЕ ЭМОЦИЙ
(НА МАТЕРИАЛЕ СОВРЕМЕННЫХ СЛАВЯНСКИХ ПОЛИТИЧЕСКИХ ДИСКУРСОВ)

Статья посвящена проблемам изучения эмоциональных картин политических дискурсов СР Югославии, Хорватии и Боснии и Герцеговины в семантических пространствах прошлого и будущего. Дихотомия «прошлое – будущее» актуализируется не только и не столько как носящая темпоральный характер, а как ценностная оппозиция, за которой стоят категории добра и зла, мира и войны, своего и чужого.

Внимание к эмоциональным характеристикам политических дискурсов обусловлено тем, что они являются показателем эмоционального здоровья / нездоровья нации и в то же время– одним из главных средстввоздействия на коллективное сознание инастроение.

Эмоциональные состояния, фиксируемые внутри ценностных оппозиций, являются результатом когнитивной интерпретации событий и ситуаций.Эмоциональные ландшафты рассматриваемых дискурсов сопоставимы в силу культурно-генетической близости этносов, общего военного прошлого, взаимного противостояния. Области эмоциональной дисперсии проявляются в болевых для этноса точках и определяются степенью витальности явления, события. Выявленная типология эмоций, зафиксированных в сербском, хорватском и боснийском дискурсах, позволила сделать вывод о доминирующих в обществах эмоциональных состояниях, которые могут быть обозначены как агональные, свойственные обществам тоталитарным.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: политический дискурс, оценка, когнитивные структуры, метафорический, коллективное сознание, эмоции, эмоциональное состояние, концепт, ценностные оппозиции, «прошлое – будущее», когнитивная природа эмоций.

Тот факт, что политический дискурс отражает последовательную смену не только когнитивных, но и эмоциональных состояний, доминирующих в обществе, сомнений не вызывает[1]. Роль последних, однако, в формировании политических и общественных преференций почти не изучена. Между тем события последнего десятилетия с очевидностью показали, что политические трансформации в Европе нередко определяются отнюдь не ratio-факторами. Современная (как, впрочем, и вечная) история часто формируется на основе «разума аффектов»[2].

Система эмоциональных факторовопределенным образом регламентирует коллективное мышление, оставаясь тем горючим материалом, в котором бесследно сгорают рационально сконструированные идеи социально-политического развития того или иного региона, политические договоренности, построенные на основе ratio-мотивов, статусно-ролевые отношения и т. д. Очевидно, что без изучения коллективных эмоций невозможен мониторинг различных тенденций в сфере общественного сознания.

Обращение к когнитивному и эмоциональному опыту этносов становится особенно актуальным при изучении конфликтогенных участков мира. Одним из таких регионов, определяющих сегодняшнюю геополитическую карту Европы, являются страны бывшей Югославии. Политический дискурс Сербии, Хорватии, Боснии и Герцеговины является той аналитической сферой, знание которойне только объясняет прошлое, истоки современных межнациональных конфликтов, но и помогает предвидеть будущее европейских планов интеграции. В связи с этим в рассматриваемых политических дискурсах выделяются два микрополя с различными семантическими и эмоциональными доминантами: прошлого и будущего. Исследования, проведенные в Институте психологии РАН в 1995-96 годах, показали, что оценки ближайшего прошлого и будущего одинаково важны и обычно коррелируют друг с другом [3].

В центральной для рассматривамых дискурсов дихотомии «прошлое – будущее» каждый из ее членов представляет собой концептуальные сущности, которые в процессе мыслительной деятельности (в соответствии с голографической гипотезой считывания информации А. А. Залевской[4]) поворачиваются разными сторонами, актуализируя либо свой понятийный уровень, либо фреймовый характер.

Категории «прошлого»и (в меньшей степени) «будущего» представляют собой сложные психологические и семантические структуры, состоящие из системы усвоенных этносом знаний (информация рационального плана) и убеждений, предубеждений, разочарований, обид, симпатий, антипатий и т. п. (эмоциональные параметры информации). Включение в план рассмотрения дихотомии эмоционально-оценочных, культурно маркированных характеристик дает основания рассматривать«прошлое» и «будущее» как элементы концептуальной картины мира[5].

Общий южнославянский культурный генезис, единая языковая основа современных литературных сербского, хорватского и боснийского языков[6] позволяютсделать предположение о близостиконцептуальных картин мира и единой сущностной природе эмоциональных состояний, актуализируемых в современных славянских политических дискурсах[7].

Действительно, высокая степень эмоциональной подвижности, спонтанности и лабильности, обилие оценочных суждений, что является «отголоском моральной и эмоциональной ориентации»[8] славянской души, составляют основу политических логосфер на всем славянском языковом пространстве[9].

Однако исследованный материал позволил констатировать и тот факт, что даже в культурах, «хромосомная» близость которых не вызывает сомнения, семантический спектр эмоций, их интенсивность и область распределения могут не совпадать.

Определить, в каком эмоционально-оценочном диапазоне представленыв современных сербском, хорватском и боснийском политических дискурсах категории «прошлого» и «будущего», какие когнитивные и эмоциональные состояния индуцируются при обращении к ним, является целью предлагаемого исследования.

 Специфические эмоциональные состояния, как известно, возникают как результат когнитивной обработки событий, фактов и явлений действительности. Когнитивная теория происхождения эмоций рассматривает последние как «валентные реакции на события, агентов или объекты, конкретная природа которых определяется способом восприятия ситуации, вызывающей эмоцию»[10].

Очевидно, что семантические основания и интенсивность эмоций с неизбежностью зависят от множества факторов: степени витальности ситуации, мотивационных механизмов интерпретации события, значительных культурных различий в переживании эмоций и т. д. При обращении к таким нечетким структурам сознания, какими являются эмоции, когнитивный подход дает возможность, во-первых, зафиксировать информацию о том или ином фрагменте действительности и, во-вторых, «вывести» знания об этом фрагменте на уровень ментальных обобщений.

Для экспликации когнитивных оснований дихотомии «прошлое - будущее» была использована модифицированная техника контент-анализа, сущность которой заключается в том, чтобы по внешним – количественным - характеристикам речевых реализаций концептуальной переменной «прошлое / будущее» сделать правдоподобное предположение о ее смысловом наполнении, и, как следствие, сделать выводы об особенностях коллективного восприятия ментальных пространств прошлого и будущего.

Выводы об эмоциональном спектре рассматриваемых категорий были получены путем последовательного контекстуального восхождения к эмоциональным доминантам[11] на определенном ментальном участке дискурса в семантическом поле «прошлого» и «будущего».

Основную семантическую и эмоциональную нагрузку в противопоставленных дискурсах несет на себе левый член оппозиции. Прошлое становится отправной точкой, основным источником эмоционального напряжения привосприятии действительности, общим эмоциональными аксиологическим полем в сербской, хорватской и боснийской «картинах мира», исходным «алфавитом семантическихпространств» рассматриваемых политических дискурсов. В нихмир сегодняшний воспринимается через призму недавнего военного прошлого: Србија је и данас највећи избеглички камп у старом континенту (Евр. нов., 20.12.2000) // Сербия и сегодня – самый большой лагерь беженцев на старом континенте; Štete od odliva pameti su od najgorijih karakteristika rata u Bosni(Oslob., 18. 07.2000) // Потери от утечки мозгов – одно из самых тяжелых последствий войны в Боснии; Kosovo je i danas gorući problem (Slob. Dalmacija, 18.04.2001) // Проблема Косова и сегодня остается животрепещущей. Лингвистика восприятия недавнего прошлого фиксирует опыт психологической интроспекции этносов: прошлое воспринимается аксиологически нерасчлененно, как безусловное зло.

Концептуальная переменная «прошлое» во всех рассматриваемых дискурсах представлена следующими языковыми коррелятами: тоталитаризм, сталинизм, фашизм, война, преступление, страдание, несчастье. Проиллюстрируем некоторые из выявленных типов интерпретации концептуальной переменной.

Одним из самых частотных и эмоциогенных языковых репрезентантов прошлого является лексема «тоталитаризм». Лексико-семантическое поле тоталитаризма в противопоставленных дискурсахактуализируется в двух направлениях: через многочисленные словосочетания и высказывания с референцией общего для бывших социалистических стран тоталитарного прошлого и специфического своего, своей новейшей истории.

Общее коммунистическое прошлое представлено в сербском, хорватском и боснийском дискурсах открытым семантическим рядом: duga komunistička noć, stalinističko stablo zločina, заблуда као комунистичка парола // долгая коммунистическая ночь, сталинское происхождение преступлений, заблуждение как коммунистический пароль.

Второй вектор – этномаркированного - прошлого эмоционально представлен намного мощнее за счет широкого использования различных средств:

- концентрированного использования оценочной лексики (oživljavanje neoustaške ideologije; увредљиво и смртоносно чишћење Срба са косовско -метохиjских простора // возрождение неоусташской (хорватской фашистской – Н. К.) идеологии; унизительная и смертоносная зачистка сербов на территории Косова и Метохии);

- частотных употреблений переносных значений слов для выражения иронии: нова «хумана» пресељења народа // новые «гуманные» переселения народов;

- превалирования отрицательной оценки в метафорах (например, отсылка к референциальной области манипулирования, ср.: zagrnutost komunističkim sloganima mržnje // обволакивание коммунистическими лозунгами ненависти).

Основным средством создания мощного прагматического эффекта становится актуализация конкретизаторов «наш» и «сегодняшний». Этномаркированный эмоционально-оценочный тон дискурсивного пространства резко повышается, когда «наше прошлое» присваивается «нашим настоящим»: današnje nacionalisticko bezumlje iz Tuđmanova doba; naši marginalni naci – nostalgičari // сегодняшнее националистическое безумие восходит квременам Туджмана; наши маргинальные ностальгирующие наци.

Этномаркированный тип интерпретации прошлого в рассматриваемых дискурсах носит, как показывают примеры, стереотипизированный, фреймовый[12] характер.

Милитаризованное восприятие мира обусловливает набор частотных номинаций с общим значением «враг»: neprijatelj, izdajica, ubojica, zlikovac // враг, изменник, предатель, убийца, преступник. Дальнейшее содержательное развертывание номинаций в рамках общего концепта «враг» предполагает его ситуативную конкретизацию. Языковые номинации обрастают значениями национально-специфическими, и, как результат, возникают эмоциогенные антонимические пары: Срби – Албанци (Шиптари) // сербы - албанцы ;Срби – Хрвати// сербы- хорваты. Нацистская политика стравливания югославянских народов получила страшное продолжение в 90-х, приняв самые кровавые формы. Аксиологический и эмоциональный фон противопоставлений в современных политических дискурсах оказывается чрезвычайно осложненным за счет дополнительного ретроспективного видения межэтнических проблем, когда на межнациональныепротиворечия наслаиваются идеологические, сложно переплетаясь по линиям «хорват-фашист // серб-партизан» или «серб-четник хорват-партизан» и т. д. Частотность этнодифференцирующих оппозиций, сводимых к архетипической оппозиции «свой - чужой» с эмоциональным и семантическим перевесом правого члена, свидетельствует о высокой этнической конфликтности общества, о живой памяти войны, взаимных обидах, претензиях и счетах.

Память о страданиях и военных преступлениях определяет эмоциональный тон каждого из рассматриваемых дискурсов. Примером могут служить чудовищные картины войны, эксплицируемые в политических дискурсах бывшей СФРЮ конца 90-х годов – gomile samljevenih ljudskih kostiju, skalpiranje žive kože // горы перемолотых человеческих костей, сдирание живой кожи - вызывающие эмоциональные потоки страха, ненависти и презрения (врага можно бояться, ненавидеть и презирать). Ненависть, презрение и страх относятся к «низшим» эмоциям, их актуализация при описании военных преступлений исключает эмоции «высшего» порядка. Надежда Мандельштам так обозначила разницу между ними, между «этим» страхом, «человеческим», и «тем»,«нечеловеческим», который называется ужасом: «Когда появляется примитивный страх перед насилием, уничтожением и террором, исчезает другой, таинственный страх перед самим бытием»[13].

Предельная эскалация эмоций при обращении к прошлому наблюдается в политическом дискурсе Боснии. Прошлое воспринимается как трагедия, а способы отражения мира в нем формируют прагматические и эмоциональные экстремумы: горечь, гнев и ненависть. В качестве иллюстрации приведем пример: Naša istorija je puna omraze, dokazivanja prava jačeg, mučenija, klanja, lomača, najlukavijih obmana, haranja prelijepe zemlje. I sve je topod najšovinističkijim zastavama njenih ostrvljenih souseda. (Oslobođenje, 18.03.1999) // Наша история полна ненависти, примеров демонстрации права сильного, мучений, резни, костров, самых коварных обманов, опустошений прекраснейшей земли. И все этопод знаменами настоящего шовинизма  ее остервеневших соседей.

Недоверие и неприязнь друг к другу, сформировавшиеся на основании конфликтного исторического прошлого, стали стойкими элементами национального сознания сербов, хорватов и боснийских сербов. Нельзя не согласиться с замечанием У. Альтерматта: «Этнонационализм ... посредством эмоциональной нагрузки образует некую политическую интеграционную религию в условиях секуляризованного общества»[14].

Этнонационализм и порождаемый им страх новых межэтнических конфликтов как семантическая и эмоциональная константа присутствуют в сегодняшних политических дискурсах, покрывая семантические области не только прошлого, но и будущего: возможного террора -Срби су под великим притиском и терором Албанаца (Евр.новости, 17.09.2001) // Сербы находятся под большим давлением и террором со стороны албанцев; возможной эскалации Megale Idea[15]– Велика Албаниjа ниjе нешто чега се боjимо само ми, већ и Македониjа, Бугарска и Грчка (Вести, 15.09.2001) // Великая Албания - это то, чего боимся не только мы, но и Македония, Болгария и Греция.

Идея Великой Албании может рассматриваться как общебалканская семантическая константа страха. Внутри же самого пространства бывшей Югославии потоки взаимной неприязни питают идеи Великой Хорватии и Великой Сербии (идея «начертания»). Комплексы Великой Идеи, закрепленные в коллективном сознании этносов, сталкиваясь, рождают эмоциональный взрыв, за которым стоит очередной витокуже отнюдьне вербального насилия.

Очевидно, что страх и ненависть – «вечные спутники» не только русской, как говорил Н. А. Некрасов, но и вообще славянской души.

Наблюдаемые эмоциональные потоки с доминированием «враждебной триады»[16] – гнева, презрения и отвращения – сопровождаются реакцией моральной усталости, опустошенности .

Эмоция горечи покрывает все семантическое пространство «прошлого» в рассматриваемых дискурсах. Она связана прежде всего с потерями. Что потеряли народы в результате войны? – Человеческие жизни, возможность достойно жить: Срби су расеjани по целом свету (Европске новости, 20.12.2000). // Сербы рассеяны по всему миру; Поред тога што су у Хрватскоj победиле демократске снаге, однос према повратку Срба и остваривању људских права ниjе битно промењен. (Вести, 4.10.2001). //Несмотря на то, что в Хорватии победили демократические силы, отношение к проблемамвозвращения сербов и осуществлению ихчеловеческих прав существенно не изменилось; Областью резкой боли в сербском коллективном сознании остается Косово: Косово jе наjскупља српска реч, чувано српско памћење. // Косово- самое дорогое сербское слов, бережно хранимое сербское воспоминание.

Боль как устойчивая реакция на долговременную несправедливость коррелирует в сербском дискурсе с состоянием психологического дискомфорта, внутренний конфликт сознанияформирует комплексы тревожности, депресиии, выражающиеся в доминанте неволитативных действий. Ср.: Срби су на Косову и Метохиjкроз векове под туђим притиском губили територию (Вести, 18.08.2000). // Сербы в Косово и Метохии веками под чужим давлением теряли территорию. Ощущение утраты, горечи от территориальных (в данном случае и культурных) потерь сопровождается чувством собственной коллективнойвины: Младост Србиjе ће гинути за нас да смо кукавички напустили Краjину (Евр.новости, 14.01.2000.). // Молодость Сербии будет гибнуть вместо нас, поскольку мы малодушно оставили Краину.

Исследуемые политические дискурсы подтверждаютактивность в славянском языковом сознании когнитивно-культурного концепта «судьбы»[17]:Опрезна нада постала jесрпски специjалитет, константа у менталноj матрици нашег народа (Вести, 27. 11.2001). // Напрасная надеждасталасербской особенностью, константой вментальной матрице нашего народа.

 «Непреднамеренность» событий, невозможность что-либо изменить на уровне коллективного сознанияреализуется в когнитивной формуле «страх от невозможности управлять событиями ® моральная усталость, опустошенность, отчаяние». Глобальность боснийского фатализма, который накладывает отпечаток не только на сферу ощущений, но и на сферу действий, отмечал Мирослав Крлежа: «История Боснии никогда не была спокойной, она всегда была наполнена хаосом и безумием, за которым стояли страдания, отчаяние и предначертанность жертвенности»[18].

Прошлое, запечатленное в сегодняшнем коллективном сознании народов бывшей СФРЮ, актуализируют негативный спектр эмоциональных состояний. Cхематически типология эмоций, доминирующих в противопоставленных дискурсах, может быть представлена рядами в диапазоне нарастающей интенсивности:беспокойство – опасение – тревога – страх – ужас;неудовольствие – раздражение – возмущение – гнев / ярость;печаль – тоска – отчаяние – подавленность – опустошенность. Современное славянское коллективное сознание отражает драматическую зависимость от своей собственной истории.

Коллективный эмоциональный опыт военного прошлого этносов фиксируется не только на уровне прямых, но и на уровне метафорических номинаций. Прошлое атрибутируется метафорически в нескольких семантических направлениях. Это прежде всего метафорические поля с референцией смерти, конца (kolaps ekonomike, agonija vlade, ambujentalna katastrofa // коллапс экономики, агония правительства, катастрофическое положение окружающей среды); темноты (ноћ свести, duga totalitarna noć, tamna budućnost // ночь сознания, долгая тоталитарная ночь, темное будущее); неправильного, тупикового пути (mrtva trka, грчевит покрет, покрет натраг, korak unatrag, srpsko-jugoslovenska zabluda, utopija // бег на месте, судорожное движение, движение назад, шаг назад, сербско-югославское заблуждение, утопия). 

 Метафорическая модель персонификации, одна из самых частотных и устойчивых в политическом дискурсе[19] в рассматриваемых южнославянских дискурсах актуализируется преимущественно в семантическом поле смерти и болезни: прошлое умирает, цепляется за жизнь, оно калечит, убивает, его убивают, реанимируют. Прошлое оставляет трагические следы: наше друштво је ратни инвалид;повређени смо ратом, ходимо на штакама прошлог // наше общество - инвалид войны; мы травмированы войной, ходим на костылях прошлого.

В дискурсивном пространстве всех рассматриваемых дискурсовдействует закон когнитивного отторжения прошлого, что также находит свое выражение на уровне метафорических репрезентаций. Война как уродливое социальное явление, вызывающее экзистенциальные потери, спровоцировала коллективный невроз. Язык «психического нездоровья» помещает невроз в то же семантическое поле, в котором размещены понятия «национализм», «шовинизм», «тоталитаризм»: nacionalističko bezumlje, ratne ludilo, uznemireni naci // националистическое безумие, военное сумасшествие, озабоченные наци. Не вызывает сомнения, что на подобного рода явления следует смотреть как на «расстройства духа», «болезнь души».

  В рассматриваемых дискурсах, особенно в дискурсе Боснии, фиксируется особое состояние людей, прошедших через войну (в психологии оно называется «когнитивными потерями»), для него характерно «оскудение человеческих и личностных возможностей, сужение вселенной»[20].

Крайняя степень проявления этого состояния – расчеловечивание – наблюдается у человека-зомби: Mučitelji- isti  zombi – su ušli u svijet sadističkih zadovoljstava... Ti si zakon, i osjećaš se božanski (Oslobođenje, 16.09.1998). // Мучители – настоящие зомби – вошли в мир садистских удовольствий... Ты – сам себе закон и потому чувствуешь себя как Бог.

Преступление против человечности осознаются как противные природе человека. Отсюда метафорика с референцией нечеловеческого - Divlja zvijer je oslobođena i naselila dušu (Več. list, 17.06.1998.).// Дикий зверь освобожден и поселился в душе.

Отпечатки страшной реальности, воплощаясь в языке, нагнетают отрицательные эмоции. Отметим, что функцию эскалации эмоций выполняют частотные метафорические конструкты с референциальными образами животной агрессии, мимики гнева: pokazivanje mišića, škrgut zuba, iskeženi zubi // демонстрация мышц, скрежет зубов, стиснутые зубы.

Предельные эмоциональные состояния,эмоциональные экстремумы - ужас, гнев, отвращение - достигаются в метафорическом поле с индексом «страдание». Приведем примеры боснийских дискурсов: Veliki moralni korak unatrag već je bio načinjen kada su vrata sa oznakom Mučenje otvorena, kad je prvi teški udarac pao po licu zatvorenika (Oslobođ., 19.11.1999). // Огромный шаг в сторону от морали был совершен, когда открылись врата с надписью «Страдание», когда первый тяжкий удар был нанесен по лицу заключенного.

Эмоциональная реакция отвращения, возникающая в ответ на неприемлемую социальную ситуацию, в сербском и особенно в боснийском, дискурсе индуцируется при помощи модусов чувственного восприятия - сенсибилий. Метафоры, основанные на чувственном восприятии, играют немаловажную роль в стратегии дискредитации прошлого, поскольку перенос свойств одного объекта, вызывающего неприятные ощущения, на другой позволяет характеризовать последний, выразить к нему отношение: Rat izaziva osjećaj gađenja (Oslobođ., 4.04.2000); Покушај реанимирати Југославију мирише на плесан (Евр. новости, 11.03.2002); Ušli smo u svijet koji bi smučio i Edgaru Allenu Poeu (Oslobođenje,16.09.1998) // Война вызывает чувство отвращения;Попытка реанимировать Югославию пахнет плесенью; Мы вошли в мир, откоторого стало бы тошно даже Эдгару А. По.

Отметим, что деструктивные тенденции коллективного мышления, запечатленные в рассматриваемых дискурсах, проявляются даже на уровне использованияметафорических моделей, в аксиологическом плане нейтральных, например, в метафорах с референциальным полем строения, света, пути: срушити до темеља тамну прошлост;живети са прошлошћу у души и истовремено хтети мира- то је мртва трка // разрушить до основания темное прошлое; жить с прошлым в душе и одновременно хотеть мира-это бег на месте.

Анализ возможных интерпретаций концептуальной переменной «прошлое» (на уровне прямых и метафорических номинаций), зафиксированных в рассматриваемых дискурсах, позволяет сделать вывод о том, что диапазон когнитивных и эмоциональных состояний в обществахопределяется общим фундаментальным враждебным – агональным- отношением к прошлому. Самой яркой, характерной чертой дискурсов является широкое вторжение в речевые практики мотивов смерти и устрашения - «зов Танатоса»[21].

Рассмотренные речевые реализации концептуальной переменной, запечатленные в исследуемых дискурсах, провоцируют эмоциональные потоки страха, ненависти, презрения, отчаяния и моральной усталости.

Доминирование во всех рассматриваемых дискурсах негативно наполненных метафор говорит о слабой «дискуссионности»прошлого в сербском, боснийском и хорватском национальном сознании.

Набор метафорических моделей, специфика метафорической референции в исследуемых политических дискурсахформирует тотальную отрицательную субъективно-оценочную модальность категории прошлого.

При общем, очень схожем, эмоциональном рельефе «прошлого» с безусловным преобладанием негативной оценки в противопоставленных дискурсах выявляется область эмоциональной дисперсии в точке «выхода из войны». Факт разных политических последствий войны для Югославии и Хорватии очевиден. Сербский дискурс повсеместно акцентирует потери, главные из которых – распад единого государства и очередная утрата Косово и Краины. Хорватские mass media в качестве одного из итогов подчеркивают факт положительных результатов войны. Приведем примеры: Ostvоrili smo snove o hrvatskoj slobodi i državi,... znamo da su pale uzaludne žrtve... Stvorili smo slobodnu i samostalnu državu Hrvatsku i moramo je sačuvati ne dopuštajući da blistave pobjede u Domovinskom ratu, koje su zadivile čitav svijet, budu uzaludne (Novi list, 28.4.200 ) //Мы осуществили мечту о хорватской свободе и государстве,... знаем, какие немыслимые жертвы за этозаплачены... Мы создали свободное и самостоятельное государство Хорватию и должны его сохранить, не допустив, чтобы блестящие победы в Гражданской войне, которые удивили весь мир, оказались напрасными.

  Иные, хоть и весьма тонкие, нюансы эмоциональных состояний демонстрирует сербский дискурс. Ущемление человеческих прав, состояние неудовлетворенности, моральная усталость вызывают к жизни особые защитные механизмы: это реакции противостояния, сопротивления, которые вербализуются в семантическом поле сербского патриотизма: Србиja постоjи, онда у трансформисању, редефинисањуали постоjи! (Вести, 4.01.2001). // Сербия существует, пусть в трансформированном, усеченном виде, но существует.

Чувство собственного достоинства, готовность к новым страданиям и жертвам во имя своей страны – все то, что называется патриотизмом, формирует дух социума как нечто реально существующее и в то же время превосходящее арифметическую рядоположенность индивидуальных состояний.С. П Суровягин отмечал: «Синэнергия чувств множества субъектов образует системное качество, которое и есть социальный дух, охвативший совокупность солидарных в чем-то людей»[22].

Высокая интенсивность эмоций, группирующихся в сербской области семантического поля «итоги войны», провоцирует устойчивые поведенческие реакции возмущения, протеста, угрозы, вынесения приговора, а вектор иронии ориентирован в сторону сарказма. Приведем пример: Има функционарау страноj, домаћности, коjи сарадњу са Хагом представљаjу као витални интерес. Такви, вероватно, и бомбардовање СР Jугославиjе су схватали као наш национални интерес (Евр.новости, 14.02.2001). // В нашей стране есть функционеры, которые сотрудничество с Гаагой представляют в качестве наших жизненных интересов. Вероятно, и бомбардировки СР Югославии они понимают как наш национальный интерес. Здесь горькая ирония актуализирована индексами «усталость», «абсурдность». Витальность ситуации задает особый спектр восприятия иронии, возводит ее к прагматическим экстремумам – модификациям вышучивания - издевке, сарказму.

Остановимся еще на одном моменте, связанном с различной актуализацией эмоций и поведенческих реакиций в семантическом пространстве «прошлого». В сербском дискурсе, как показал исследованный материал, на уровне иллокуции (по классификации Дж. Остина) доминируютвердиктивы (речевыеактывынесения приговора, категорической оценки) и экзерситивы(акты предупреждения, угрозы, пропаганды в пользу или против какого-либо образа действий).Проиллюстрируем сказанное : Психолошки је немогуће ... кад дођеш до своjе куће, а да не смеш ући ни у своjе двориште, jер jе држава дала наше куће и сву имовину грађанима БиХ, само зато што су Хрвати... Ту нема људских права, људские правде ни демократиjе (Новости, 14.01.2001). // Психологически невозможно… подойти к своему дому и не иметь права даже войти в свой двор, так как государство отдало наши дома и все имущество гражданам БиГ только за то, что они – хорваты. Здесь нет ни человеческих прав, ни человеческой правды, ни демократии.  Перед нами пример своеобразного «судейского акта», общественного приговора, построенного на наращении интенсивности и качества эмоций: от индексов моральной усталости, боли дораздражения, гнева и имплицитно прочитываемой угрозы.

Можно говорить еще об одной тонкой пргаматической нюансировке. В семантическом спектре вердиктивов сербских mass media акцентируется вынесение приговора, обвинения на уровне государственной, политической систем, ответственность за бедственное положение людей, экономики переносится на правительство, свое или чужое: Тражимо пред светом да нам се врате основна људска права, наша имовина и право на повратак у своjе куће. За све то (несреће, патње, сузе) рачун се мора испоставити Хрватскоj држави. (Вести,6.07.2000 ). // Мы требуем перед лицом всего мира, чтобы нам вернули основные права человека, нашу собственность и право на возвращение в свои дома. За все это (несчастья, страдания, слезы) необходимо предъявить счет Хорватии.

На уровне речевых актов в сербских mass media фиксируются именно коллективные, обобщенные обвинения, что, безусловно, значительно повышает их эмоциональный фон за счет имплицитной актуализации дихотомии «мы» - «они».

Вердиктивы в хорватских mass media менее категоричны. Речевые акты вынесения приговора в большей степени индивидуализированы. Сравним: Hrvatsku državu, gospodine Mršiću, sačuvat ćemo s Vama, bez Vas ili ako treba – protiv Vas! (Slob. Dalmacija, 16.10.1998). // Хорватское государство, господин Мршич, мы сохраним с Вами, без Вас и, если потребуется, вопреки Вам.

Подобного рода стратегии воздействия фиксируются и в боснийских дискурсах, апелляция к читателю повышает их эмоциональный модус: Vjerujete li da je to neko mogao učiniti u Evropi, na kraju dvadesetog vijeka? (Oslobođ., 16.09.1998). // Вы можете поверить, что это кто- либо мог совершить в Европе, в конце двадцатого столетия? Vjerujete li da je ljudsko biće moglo ovo kadro učiniti na kraju dvadesetog vijeka? Nemoguće? Ne vjerujete? Šta čovjekčini, dragi čitaoče?! (Oslobođ., 23.09.1998). // Верите ли Вы в то, что человеческое существо могло совершить это преступление в конце ХХ века? Невозможно? Не верите? Что же делает человек, дорогой читатель?!

Как показывают примеры, эмоциональная наэлектризованность сербского и боснийского политическох дискурсов часто придает общему эмоциональному содержанию характер речевой агрессии. В этом смысле менее агональным является хорватский политический дискурс, в котором приглушение вердиктивов выполняет роль регуляторов эмоциональной стихии. Попутно отметим весьма заманчивуюперспективу обозначить механизмы эмоциональной регуляции, действующие на всем славянском языковом пространстве. Очевидно, конкретная эмоциональная картина ситуации в хорватском дискурсе детерминирована не только импульсивной естественной эмоциональной реакцией, но и некоторыми имплицитными, действующими на уровне подсознания сдерживающими механизмами. Ср.: imamo istu slavensku dušu, ali... moramo da budeme organizovaniji, i međusobno tolerantniji.(Jutarnji list,24.05.2000) // У нас та же славянская душа, но… мы должны быть более организованными и более терпимыми друг к другу.  

Известно, что существует прямая зависимость: чем выше значимость явления, ситуации для индивида или общества в целом, тем сильнее энергетический потенциал при ее речевом воплощении. Возьмем на себя смелость высказать предположение о том, что сегодняшнее положение дел в Хорватии не столь драматично, как в Республике Югославии, поскольку эмоциональный портрет хорватской политической логосферы не столь резок.

Итак, по данным исследованного материала, мы можем заключить, что левый член ценностной оппозиции «прошлое – будущее» представляет собой высокоэмоциональную область во всех рассматриваемых дискурсах. Его эмотивный характер определяют эмоциональные и поведенческие экстремумы в негативном диапазоне: страх/ужас, возмущение/гнев, отвращение, моральная усталость, боль, угроза, вынесение приговора.

 Эмоциональные смещения наблюдаются в степени проявления эмоций в болевых для этноса точках. При этом очень незначительное колебание эмоций в сторону положительного спектра дает хорватский дискурс в точке настоящего (как итога драматического прошлого). Самым эмоционально насыщенным в точке «войны» является дискурс Боснии, во всем объеме актуализирующий «враждебную триаду»: отвращение – ужас – гнев.

 Иллокутивные контуры противопоставленных дискурсов подчиняются их общей эмоциональной тональности, при этом иллокутивный портрет сербской и боснийской логосфер вырисовываются намного резче. Очевидно, что сущестует зависимость между предельностью эмоций и силой их прагматического эффекта.

Еще один уровень эмоциональной дисперсии рассматриваемых дискурсов – адресность эмоций. Ожидалось, что индивидуализированные эмоции в силу их точечного характера окажутся сильней (например, критика первых лиц государства), но материал дает результат обратный: эмоциональный портрет обобщенного адресата в политическом дискурсе (государство, группа государств, политические и общественные организации) намного ярче в силу имплицитно актуализируемой ценностной оппозиции «свои – чужие», т. е. «свои – враги». Агональный характер дискурса отражает тоталитарное сознание этноса, его преобладающий характер по сравнению с новым формирующимся европейским сознанием. Степень эмоционального накала в дискурсах настолько велика в семантическом пространстве прошлого и настоящего, что вряд ли можно прогнозировать конструктивные сдвиги в будущем, по крайней мере в ближайшем. Отступление ради спасения «reculer puor mieux sauter», очевидно, нескоро станет принципом сосуществования на Балканах, поскольку деструктивные тенденции проявляются уже сегодня при обращении к семантическому пространству «будущего».  

Правый член бинарной оппозиции «прошлое - будущее» в противопоставленных дискурсах семантически менее нагружен. Концептуальная переменная «будущее» повсеместно актуализируется в семантическом поле концепта «Европа» с вариативными речевыми реализациями концептов «надежда», «мир», «демократия», «разум». Общее семантическое поле «единой Европы» во всех посткоммунистических политических дискурсах сужает их этномаркированный семантический спектр. Однако именно этот, центральный в сегодняшних mass media концепт, разрывает в общем-то единую эмоциональную ткань политических дискурсов Югославии, Боснии и Хорватии. В семантическом поле четко выделяются три различных аксиологических, а следовательнои эмоциональных, пространства.

В хорватском политическом дискурсе «будущее» рассматривается как безусловное благо. Хорваты ощущают себя европейцами, и потому Европувоспринимают как«свой Дом», который они защищали от османских нашествий: Hrvatski narod je nastanjen između Drave i Jadrana 14 stoljeća, i ne samo... je bio sastavni dio Europe, nego je i branio tu Europu, a danas nam neki govore o tome kako trebamo nešto napraviti kako bismo bili sastavni dio ove Europe (Jutarnji list, 30. 10. 2000). // Хорватский народ поселился между Дравой и Дунаем в 14 веке, и не только был частью Европы, но и защищал ее, а сегодня кое-кто говорит о том, что нам надо делать, чтобы стать частью этой самой  Европы.

«Европейская» струя в хорватском дискурсе в когнитивном плане может быть оценена как конструктивная, а в аксиологическом - как положительная: актуализируются уверенность, надежда на лучшее, вера в демократическиеизменения в обществе, подъем экономики. Подтвердим сказанное: Promjenili smo zakon, a sada ćemo morati mjenjati ljude ( Nedeljni telegraf, 18. 03. 2000). // Мы изменили закон, а сейчас должны будем изменить людей; Naša sudbina je u našim rukama i kao što je bila u ratu na bojnim polima, tako je i danas na gospodarskom polju. Naša Hrvatska će biti onakva kakvu ćemo mi izgrađivati unapredujući gospodarstvo i kulturu (Večernji list, 1.10.2001). // Наша судьба – в наших руках, так было на полях сражений, так обстоят дела и сейчас – в области экономики. Наша Хорватия будет такой, какой мы ее создадим, возродив хозяйство и культуру.

Семантическое пространство «Европа» в боснийском дискурсе коррелирует с конструктом «желаемое». Эмоциональный тон боснийского дискурса в семантическом поле будущего детерминирован эмоциональным состоянием «сожаления»: Integracija BiH sa Europskim unijom je veoma daleko: zemlja nije spremna na to (Oslsbođ., 17.04.2001). // Интеграция БиГ с Европейским Союзом -весьма далекая перспектива: страна к этому не готова.

Самым насыщенным в эмоциональном плане является семантическое пространство «Европа» в югославских mass media: в них аксиологический фон концепта представлен как абсолютным плюсом, так и абсолютным минусом. Проявляющееся у сербов осознание себя нацией, сопричастной судьбе Европы, осознание ими своей ответственности перед ней и человеческого права быть равными с другими народами, ее населяющими, формирует эмоциональную линию «активной уверенности», готовности к конструктивным изменениям в политике и экономике: Данас имамо у својим рукама не само судбину србског народа, већ и део судбине Европе. Наша земља за континент... је драгоцена ризница етничког, културног и верског саживота...(Европ. новости, 13.12.2000). // Сегодня в наших руках не только судьба сербского народа, но и часть европейской судьбы. Наша страна для континента является драгоценной ризницей совместного этнического, культурного и конфессионального проживания.

Противоположный эмоциональный модус в сербском детерминирован памятью войны.Дистанцирование от Европы проявляется как результат недоверия европейским институциям: силам КФОР, Гаагскому трибуналу, представителям Красного креста и т. д. Не останавливаясь наэкстралингвистических проблемах, покажем, что негативный спектр эмоций конкретизируется эмоциональными состояниями «враждебной триады»: Како ће нам заштиту пружити они који су Србе до јуче, а то чине и данас, убијали, огњишта затирали, светиње им палили(Вести,14.02.2001). // Какую защиту могут нам предложить те, кто до вчерашнего, а то и до сегодняшнего дня, убивали сербов, разоряли их очаги, жгли их святыни.

По данным сербской печати, неоднозначное отношение к суду в Гааге у значительной части населения Югославии провоцирует имплицитновыраженное неприятие решений этой европейской организации. Такого рода настроения выражены в выступлении на белградском телевидении 13 декабря 2001г. бывшего президента Югославии Слободана Милошевича: Ово је политичка институција која показује како се изврши геноцид над српским народом - који је бранио своју земљу и бранио своје националне интересе. // Этополитическая организация, которая демонстрирует, как совершается геноцид сербского народа, который охранял свою страну и свои национальные интересы.

Метафорическая представленность концептуальной перемены «будущее» по сравнению с «прошлым» также невелика, при этом наиболее частотнойоказалась метафора персонификации. Будущее рождается, идет, наступает, стучится в дверь, приходит, не спрашивая; его ждут, боятся, на него надеются. Менее частотны метафоры с референцией строения: будущее интерпретируется как нечто, что следует строить, собирать по кирпичикам уже сегодня, закладывать фундамент, проводить коммуникации. В семантическом плане метафорическая референция «строение» сближается с референцией «растение»: будущее надо выращивать, лелеять, отбирать добрые семена, готовить почву. Однако активные в рассматриваемых дискурсах метафорические модели с референцией войны и болезни позволяют говорить о совместимости в коллективном сознании сербов, хорватов и боснийских мусульман концептов прошлого и будущего. Будущее остается враждебным, в нем видны всполохи прошедшей войны, блещут зарницы новых конфликтов. Оно опасно неразорвавшимися минами. Семантическое пространство будущего маркирует эмоциональное состояние страха: оно не должно быть мертворожденным ребенком, не должно родиться инвалидом, оно не должно быть мутантом, зараженным этнической ненавистью.

Несмотря на то, что в речевых реализациях концептуальной переменной «будущее» наблюдается существенный количественный перевес позитивно оцениваемых метафор, активность двух последних метафорических моделей (референция войны и болезни) свидетельствует о неопределенном коллективном видении перспектив социального развития. Югославское, хорватское и боснийское общества осознают внутреннюю напряженность, неразрешенность этнических проблем, их взрывоопасность.

Дихотомия «свое - чужое» в семантическом пространстве будущегочаще решается в пользу «своего», что говорит о бескомпромиссности южнославянского коллективного сознания. Положительный вектор актуализации «чужого» (речь идет о ближайшем «чужом», т. е. о ближайших соседях) в рассматриваемых дискурсах выражен весьма робко. Единичные отсылки к «чужому» как положительно оцениваемому вряд ли дают основания говорить о глобальных изменениях в общественном сознании этносов.

Наблюдения над политическими дискурсами Югославии, Ховатии и Боснии и Герцеговины позволяют констатировать факт их острой полемичности, постоянной апелляции к противопоставленным аксиологическим полюсам (добро – зло), к эксплицитно или имплицитно выраженному конфликту с иными ценностными установками ( свое – чужое). Политические дискурсы фиксируют разнонаправленность коллективного сознания и в рамках ценностных оппозиций: прошлое - настоящее, прошлое - будущее. Категории прошлого и будущего, запечатленные в политических дискурсах, становятся не только и не столько временными полюсами в жизни этносов, но прежде всего аксиологической антитезой, за которой стоят категории войны и мира, жизни и смерти.

Внутри противопоставленных категорий «прошлое – будущее» действует закон когнитивной поляризации. С одной стороны, прошлое и (в меньшей степени) будущее в коллективном сознании глобализируются, приобретают стереотипизированный, фреймовый характер, что, в свою очередь, влечет за собой резкую поляризацию эмоций: прошлое оценивается как безусловное зло, будущее оценивается в положительном ключе. С другой стороны, «приоритеты национального» в видении категорий прошлого и будущего уточняют и дифференцируют их семантические и эмоциональные диапазоны, подтверждая, что любое явление, любая идея проходят через поляризирующую призму, распадаясь на аксиологические противоположности. «Мир становится битвой двух сил, люди - орудиями тьмы и света»[23].

При общем высокоэмоциональном тоне политических дискурсовЮгославии, Хорватии и Боснии наблюдаются области эмоциональной дисперсии, формирующейся в болевых точках жизни этносов. Общественная детерминация эмоций касается и их содержания, и способов отражения действительности. Таким образом, определение эмоционального строя политического дискурса коррелирует не только с понятийным, категориальным строем мышления этноса, но исо стилем мышления.

Доминирование эмоциональных состояний «враждебной триады» -страха, ненависти, гнева - позволяет сделать вывод о преобладании тоталитарных схем мышления на обозначенном языковом пространстве. Неограниченный, преимущественно эксплицитный,способ выражения эмоций, эпидейктический (хвалебный или порицающий) тип текстов с безусловным предпочтением негативного спектра оценки и эмоций свидетельствуют о враждебном, агональном состоянии обществ. Это означает, что проблема гуманизации славянских mass media, как и гуманизации общественного сознания в Славии, по-прежнемуостается весьма актуальной.

Nadezhda Klochko

Latvijas Universitates
Filologijas Fakultates Slavu valodu un literaturu nodala
Lv-1010, Riga, Visvalzha iela, 4-a
Теl.: 3717585833
E-mail: nadina@delfi.lv; pradeep@delfi.lv

VALUE OPOSITIONS IN THE FOCUS OF EMOTIONS (BASED ON CONTEPORARY POLITICAL DISCOURSE)

Summary

The paper is devoted to the investigation of the emotional landscapes of contemporary Yugoslavian, Croatian and Bosnian political discourse in the semantic spheres of “past” and “future”. The dichotomy of “past – future” categories is analyzed both as a temporal opposition and as having value. Within the “past –future” categories, such oppositions as “good” and “evil”, “peace” and “war”, “belonging to one’s own world” and “belonging to an alien world” can be found.

Attention to the emotional features of political discourse is explained by the following facts: they reflect the emotional health or illness of society, and at the same time the emotions remain one of the main tools for forming the mood and consciousness of society.

Emotional states which are fixed in political discourse are the result of a cognitive interpretation of events and situations. The emotional landscapes of the discourses analyzed are comparable, because of their cultural and genetic proximity, common military history, and confrontation between nations in former Yugoslavia. Incompatible emotions are observed in the most painful situations, and are determined according to the level of vitality of a phenomenon or event.

The distinguished emotional typology fixed in Yugoslavian, Croatian and Bosnian political discourse gives us an opportunity to come to conclusions about the dominant emotional states in post-totalitarian societies.

KEY WORDS: political discourse, evaluation, cognitive structures, metaphorical, public consciousness, emotions, emotional state, concept, value oppositions, “past – future”, cognitive nature of emotions.