RESPECTUS PHILOLOGICUS 2(7), 2002

Margarita Nadel-Czerwinska

Uniwersytet Śląski, Instytut filologii wschodniosłowiańskiej
Zakład Dydaktyki Języka Rosyjskiego.
Ul. Żytnia 12, 41-205 Sosnowiec,  Polska
Tel. / fax: (032) 291 20 16
E-mail: filros@ares.fils.us.edu.pl

СЕМАНТИКА ГРИБОВ В ЯЗЫКЕ ФОЛЬКЛОРА:  КАРТИНА МИРА И МЕТАЗНАКИ НАРОДНОЙ ЭРОТИКИ

Статья рассматривает функциональную семантику грибов в культурной традиции и языке восточных славян. Прослеживается мотивация номинаций в названиях грибов. Рассматривается подразделение их на грибы мужские и грибы женские. Лингвистический материал дан в сопоставлении с фольклорными представлениями. Для описания семантического поля названий грибов в русском языке широко использованы тексты пословиц, сказок и практические  приемы деревенской магии.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: грибы, номинация, семантика, метаязык фольклор, славяне.

Лексемы, называющие грибы, а потому широкоупотребительные в современных языках их диалектных вариантах, в фольклоре любой европейской культуры, проявляют себя как мифологически значимые метазнаки, особенно актуальные для оппозиций 'сакральное' / 'профанное' (1), 'мужское' / 'женское' (2), 'огонь' / 'вода' (3), 'видимое' / 'невидимое' (4). При этом представления о грибах в каждом языке отражают наиболее архаичный слой самосознания индивида, поскольку фиксируют и сохраняют в современной номинации и семантике грибов-вегетативов приметы древнего сыроедения, а

* Šioje rubrikoje pateikiamos tokios tokios hipotezės ir moksliniai ieškojimai, kurių argumentacija dar negali būti laikoma pakankamai argumentuota

затем примитивной обработки пищи (сушение, варение и жарение сырых грибов) [1].

Так, в профанном контексте бытования в русском языке грибных вегетативов (собственно лексемы гриб и многочисленных видовых грибных номинаций, наименований семантически дифференцированных ботанических вариантов), чьи означаемые  являются известными феноменами реальной действительности, а означающие воссоздают на речемыслительном уровне объективную картину мира: (а) растительный мир; (б) благоприятные / неблагоприятные погодные условия; (в) земледельческие приметы голодного / сытого года; (г) съедобные / несъедобные субъекты неживой, или неживотной, природы; (д) коллективные навыки распознавания, сбора и приготовления грибов для употребления в пищу. Приведем несколько примеров: (а) Мужик сосну рубит, а по грибам щепа бьёт или Зимой съел бы грибок, да снег глубок; И много за морем грибов, да не по нашему кузову; (б)  Много комаров - готовь коробов (плетёнок, по ягоду), много мошек - готовь лукошек (по грибы) или На Троице дождь - много грибов; (в) Будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузовок; (г) Дождевик, не гриб или Гриб не хлеб, а ягода не трава; (д) Со счастьем на клад набредёшь, без счастья и гриба не найдёшь или Всякий гриб в руки берут, да не всякий гриб в кузов кладут.

В сакральном же контексте для лексемы гриб и производных ее номинаций (грибы разного ботанического вида и различного рода употребления) определяющей оказывается связь с деторождением - в обрядности свадьбы и пестования младенцев, с обязательной ритуальной стимуляцией роста детей, что отражено в фонде текстов так называемого "детского" фольклора, в том числе тех, где присутствует семантический элемент шапка либо шапочка, в контексте же народной смеховой культуры - колпак либо колпачок. Ср. также в загадках: Маленький, удаленький, сквозь землю прошёл, красну шапочку нашёл и Мал малышок, по подземелью шёл, перед солнцем стал, колпачишко снял (и то и другое - гриб). Эта связь также широко отражена в сказочных мотивах типа "мальчик-с-пальчик" или "мальчик-мизинчик" (ср. загадку Мальчик с пальчик, балахон бел, шапка красна, с отгадкой гриб), где этому герою, как и грибу,  может быть приписана та же характеристика: Мал, да удал.

Представления о грибах соотносятся практически в любом  фольклоре с 'магическим' и 'хтоническим', а также с 'актом творения' (человеческого рода и племени).

Причем в восточнославянской народной культуре актуализировано именно представление о грибах и грибнице как о племени (лесных человечков - грибов-гномов и лесовиков, старичков-вековичков с длинною белою бородою), многочисленном и неистребимом, а потому обладающем недюжинной силой роста и непобедимостью, что отражают, в частности, и сказочный мотив "войны грибов" и восприятие в русской фразеологии наступающей армии врага как воинов, словно вырастающих из-под земли (а потому их видимо-невидимо). Фонд пословиц хранит воспоминание о древнем поклонении грибу-тотему (тотемному предку человека и чудесному родовому началу): Положи две денежки на шапочку, да дядюшке челом, а дядя сам знает о чём; Не поклонясь до земли, и гриба не подымешь; На бору, на яру, стоит старичок, красненький колпачок (гриб); а также Кто босиком по грибы пойдёт, тому одни старые грибы дадутся и Ленивому и гриб поклона не стоит, т. е. тому, кто не чтит законов предков и не соблюдает ритуальных правил.

При этом те же грибы соотносятся с традиционными представлениями о креативном (как мужском начале) и продуктивном (как начале женском), а также с множественностью и воспроизводством, что широко отражено в фонде русских пословиц: Расти, как грибы; Растут детки, как грибы (или как дождевички); Иванов, как грибов поганых. А потому есть грибы иванчики, возможно, также связанные с грибами поганками, серыми и бледными.

Обратим внимание на то, что в русском фольклоре понятие серый цвет ассоциируется с представлением  о границе между днем / ночью, о плохой видимости и распознаваемости предметов в вечерних сумерках, а поганки, как известно, легко спутать с некоторыми видами грибов съедобных. Тем самым хорошее и доброе для человека как бы магически замещается плохим и злым, съедобное - не только несъедобным, но и ядовитым (обман зрения). В свою очередь понятие бледный актуализирует в языке традиции представления о носителе смерти, человеке, лишенном силы жизни, очень больном, возможно даже умирающем и заразном (ср. устойчивые выражения: трупная бледность или бледнее трупа либо покойника).

Так называемые грибные круги в лесу издавна считались магическими и связывались в архаическом сознании славян с указанием  на местоположение кладов так же, как и купальский цвет папоротника (и, вероятно, сказочный аленький цветочек, светящийся в темной непроходимой лесной чаще). Однако сразу приходят на ум и чертовы круги - обманчиво заманывающие в глубь бора, заставляющие блуждать без толку по буреломам, равно как и другие играшки лешего (лесного хозяина и шалого чёрта). Обратим при этом внимание на семантическое равенство лешего и медведя в русской сказке, паремиологии и народных суевериях. Их же часто зовут и чёртом.

Сами грибы также связаны собственно с магией, с древним шаманством, они часто являются составной частью ядов и зелий – возможно, сваренных из грибов зеленых и ядовитых или на них настоянных.

Гриб, или также губ(к)а, изначально представляется 'шишкой, желваком, наростом' (что характерно для проявлений мужского либо последствий контакта с ним: стоит на одной ножке и кладется в кузов), а также 'морщиной, складкой' (что характерно для женского, по отношению к мужскому, традиционно, по К.Леви-Строссу, фаллическому: От лени губы блином обвисли либо Не срубишь дуба, не отдув губы). Такие же грибы представляются изначально, что и отражает у М. Фасмера[2] сравнительный материал этимологии, как нечто 'несъедобное' и даже 'слизь, пленка', т. е. 'то, что не едят', а значит, как наглядно показывает материал, собранный в Толковом словаре Вл. Даля[3], в основном 'то, что есть нельзя и опасно'.

Это положение интересно фиксируют также пословицы, в текстах которых всегда, за прямым значением лексемы губа, присутствует и неявный сакральный смысл - 'гриб' и 'женское вагинальное': Тогда мне губы лижи (обнимай меня), когда они горьки, а когда сладки - и сам оближу; Из порожнего ни пьют, ни едят (а только губы дуют); Губина (грибы, овощ) не сыть, а как с нею быть?; Не мокра бы губка, была б и шубка; Съела бабушка зубы, а остались язык да губы. О зубах невесты-девственницы, которые опасны для жениха и которые поэтому следует выбить в первую брачную ночь, см. в монографии В. Я. Проппа  "Исторические корни волшебной сказки". (Имеется в виду дефлорация невесты, некогда коллективная, с помощью дружек и/ли старших мужчин рода - следы чего сохранились не только у славян, но и в европейской сказке в целом.)

С точки зрения съедобности грибы, на наш взгляд, как раз и различаются на 'грибы мужские' и 'грибы женские'. Так, 'грибы мужские' - это съедобные, как белый гриб, он же олений, коровка, медвежатник, либо маслёнок, боровик и (под)березовик, обабок, груздь - черные грибы, пестряк и др., либо же ядовитые, как сатанинский гриб, а также червивый гриб, как негодный и порченый. И 'грибы женские' - несъедобные, как мухомор, он же мамка грибова, (бледная) поганка, коровяк(-поганка), изгуба, дождевик. Или же малосъедобные либо ограниченного употребления, называемые также «условно съедобные», как-то: трутовик, трут березовый и он же собственно губа, сыроежка, свинушка, волнушка - красные грибы и кузовок, молокоедка, овечка, кринка, а также навозник, печурка, печерица - русские  названия шампиньона. Основанием для такого деления служит то, что с женскими грибами  по большей части связано  представление о 'полом сосуде как о вместилище', что традиционно характеризует  женское для мужского, т. е. мифическое 'креативное пространство первотворения'. Затем к женским относятся матрёна, арина, васюха, вёшенка, дуплянка и так называемые млечные грибы, к которым болгары, например, относят рыжики.

К последним примыкают и 'грибы как немужское (уже)' - пупырь, сизяк, сухарь, иванчик и иван-губа. На Украине такие несъедобные грибы называют байструками. Ср. основное значение этой лексемы - 'парни-гулёны, отчаянные бездельники и дебоширы' как традиционное проявление молодой деструктивной силы юношеского неопытного, инициируемого в мужском же коллективе, о чем см. у Леви-Стросса (то же, хотя и завуалированно, отражено и в пословице: Не мешай грибам цвести). Однако сморчок, строчок, срамной гриб, стойка, булавник, рогатник, дубинник представляются грибами мужскими, хотя и непригодными либо малопригодными к употреблению, т. е. как бы грибами "плохими мужскими" либо грибами "недостаточно мужскими".

В. Даль высказывает между прочим мнение, что мужскими грибами являются те, что имеют пластинчатые шляпки, а женскими - те, что имеют трубчатую мякоть, т. е. они различаются по ботаническим признакам, и именно это является семантическим критерием для народных представлений о мужском и женском применительно к грибам. Но этот критерий нередко опровергается уже самим названием грибов, не говоря уже об их использовании в пищу. Поэтому выскажем предположение, что основным критерием деления грибов на «мужские» и «женские» оказываются все-таки изначальные мифологические представления о грибах - подземном народце и лесных гномах (маленьких человечках в красных шапочках или иных колпачках, с преобладанием в одежде синего и зеленого, по поверьям, то злобных, то добрых к людям).

Только посвященный, маг-знахарь, может различать грибы и умеет их использовать, а также есть (возможно, что поедание грибов – показатель его, знахаря, приобщения к их магической силе). А потому, если, как говорится в народной речи, не каждое лыко в строку, то говорится также, что не каждый гриб в корзину кладут. Ср.: не каждое платье в пору (о невесте и жене), не каждый конь ко двору или под масть (говорится в том числе и о женихе, суженом), а также жених жениху рознь. Кстати, глубинная семантическая связь в традиции жениха и гриба проявляется, в частности, в паремиологии: Женишок с ноготок (ср.: мальчик-мизинчик и Стоит Антошка на одной ножке, о ребёнке и незрелом фаллическом), а также: Худой жених сватается, доброму путь кажет, что актуально и при поиске-сборе грибов, сопровождающемся обычно множеством мелких магических ритуалов (запрет на хождение босиком, бросание найденного гриба, смешения разных грибов в корзине, правила обращения с первым найденным грибом - для привлечения к себе других грибов, его рода-племени).

Отсюда, из архаики представлений о несъедобности, грибы изначально суть 'ядовитое' (несущее смерть и заряженное ею), а потому опасное для человека, не знакомого с тайным искусством их собирания (обнаружения, распознавания, должного приготовления). И семантически связанное уже в самих названиях своих с 'лесом', 'бором' (боровик), 'мхом' (моховик), но также с 'сыростью' (сыроежка) и 'болотом' (болотовик и грибки, плесень), иногда даже с 'экскрементами' и иными физиологическими 'выделениями' (навозник, коровяк-поганка; сморчок, козляк, а также негативно-фаллическое срамной гриб, он же песий хуй). Тут же, в случае с навозником, название которого ассоциируется в языке одновременно и с 'грязью' (женским - мокрым, болотистым, смрадным) и с 'унавоживанием полей' (женским - сырым, податливым в пахоте, продуктивным), очевидна также связь с женским (землей) – гриб землянушка (влажное). Иначе с той же 'почвой' связано название гриба горянка (сухое и неподатливое мужскому креативному началу, пахоте, - как женское непродуктивное, старое и окаменелое, возможно, даже как неженское).

В русском языке мы находим выражения, называющие 'старика' или 'деда' пень, гриб, хрен, нередко с добавлением определений-эпитетов старый либо даже мхом поросший (от старости). Среди русских паремий мы также встречаем и тексты, связанные с представлением о старых грибах как непригодных в пищу, несъедобных и непродуктивных в качестве мужского  начала: (Один, или Живет) Ровно старый гриб на болоте. (Вырос, или растет; варианты: кулик, или даже кочка.) Или: Стар гриб (либо дуб), да корень свеж (явная фаллическая символика). Ср. также: гриб дубинка, груздь, опенок, белый, масленик – как 'мужское': Назвался груздем, полезай в кузов), а те же печо(у)рка, ивишень, волжанка, волнушка, свинуха, скрыпица, белянка, говорушка – как 'немужское', что, однако, не обязательно значит и 'женское'. Ср. также: Всякий гриб в руки берут, да не всякий в кузов кладут[4]. Интересно, что говорушка опосредованно является в русской традиции как бы "волчьим грибом": его нельзя есть косноязычному и заике, поскольку он замыкает речь и делает человека немым (равно как, по поверью, встреча с волком или с лешим[5]).

Существует также внутренняя семантическая связь гриба с камнем  (креативным началом) и даже с мифическим бел горюч камень (он же магический камень Алатырь русского заговора). Здесь вспоминаются древние представления разных народов о рождении героя-нечеловека, а в будущем родоначальника, от бросания камней, а также степные и придорожные алтари (ср.: алатыри) - места почитания мертвых, где каждый положенный камешек представляет память о конкретном умершем (ср. с традицией класть на могилу близкого при ее посещении, камешек, у ряда народов, напр., у евреев). Можно предположить этимологическую  общность гриба с 'горбом' и 'гробом' (ср.: стари(чо)к, весь м(о)хом оброс; как могильный камень, в сказках славян; а также, к примеру, у братьев Grimm[6], № 182).

Возможно, сказочно-мифическая птица Моголь, о которой речь будет  идти далее, семантически связана не только с мочь и мощь, но и с могилой, а также мглою. Интересно, что в русском фольклоре мглу делает тьма (напр., птиц, или туч, дождевых), и устойчивое выражение тьма грибов (после дождичка; возможно – в четверг; последнее следует также рассмотреть в семантическом поле другой поговорки: Бабушка надвое сказала – то ли будет, то ли нет; при этом традиционно имеется в виду грибной дождик, к сбору грибов).

Грибы мифологически связаны также с горохом: сказочный мотив "Как грибы с царем Горохом воевали", а отсюда и поговорка Это было при царе Горохе (, когда грибы воевали...), т. е. так давно, что как бы и не было вовсе. У чехов аналогом, кстати, являются выражения "Когда ты еще грибы пас..." и "Когда ты еще ходил по грибы...", что соответствует русск. Когда ты еще под стол ходил (был очень либо слишком мал).

Но те же грибы связаны в народной традиции и со вшами (которые способны в них превращаться), вообще с насекомыми (в частности, мухомор, который морит мух, или укр. блошица, хрущ и др.), а также с дремучим лесом, с корнями дуба – или иного дерева, от которого берут название: (под)осиновик, (под)березовик, (под)орешник, дупляник. Связаны они почему-то и с лисой, с зайцами –  лиска, лисочка, лисята, рыжик и зайчушки. Возможно, боровик, он же белый старичок, и есть 'хозяин зайцев' с волшебной 'дудкой', 'флейтой', на звуки которой сбегаются со всего леса зайцы. Ср. название гриба: свирельник. Если принять это предположение, то напрашивается знак семантического равенства между поговоркой грибы пас и сказочным мотивом наниматься зайцев пасти: не исключено, что это могут быть и реальные зайцы и грибы-зайчушки. Напомним также, что славянской сказке известно собирание лисят в мешок, а набрать полный мешок лисят (их,  в отсутствие матери, пением, выманивают из норы, которая часто находится под старым пнём, т. е. из-под земли) может соотноситься одновременно и с детенышами лисы и с грибами-лисятами, с магией сбора этого рода грибов. 

В народной традиции прослеживается, с одной стороны, связь грибов и грибных мест с 'хозяином (леса)', медведем, - гриб медвежатник и матрёна, с другой, -с козлом и чертом – гриб козляк, козляник, рогатик, козел. Причем родовым народным названием для грибов является выражение  чёртовы пальцы (в чем можно усмотреть также связь с молнией, поскольку так же называют окаменелости,  образовавшиеся вследствие удара молнии в песчаную почву). Своими названиями в народной речи грибы связаны и со свиньей, овцой, быком, коровой. Более смутная традиционная ассоциация – конский-гриб и олений-гриб, возможно, по аналогии с коровяком, т. е. с коровьей лепешкой, навозом и эксрементами (к сожалению, современные словари не фиксируют названий грибов с основой говн-, в то время как таковые номинативы в восточнославянских языках существуют).

Соотносятся грибы и с некоторыми птицами (грачевники, совики, глухари). И даже с волком – последнее, как и существование некоего волчьего гриба, важно для понимания, к примеру, гриммовского сюжета 'красная шапочка' (это мотивы ’гриб растущий’ ’и дефлорация мужским’: Маленький, удаленький, сквозь землю прошел, красну шапочку нашел?; На бору, на яру, стоит старичок, красненький колпачок?). Правда, в сказке девочка собирает 'цветы', а не 'грибы', поскольку сбор грибов соотносим европейской традицией с несколько более поздним этапом девической инициации - уже в контексте молодежных добрачных игр, когда явными и обязательными становятся эротические детали. В то же время гриммовский сюжет связан с поминальным кормлением мертвых (бабушкин дом в лесу = могила; ср.: изба яги, место девичьей инициации).

В славянской традиции, как и в европейской в целом, грибы связаны также с мхом и камнями, а потому с червями, змеями, жабами, мышами (что отражено многими их названиями; см. также триптих “Воз сена” - J. Bosch), а тем самым они тесно связаны со 'смертью', с 'разрушительной силой (тления)' и с 'проводниками, или помощниками, смерти'. В частности, поэтому грибами также называется разъедающая плесень, грибок (съедающие древо, древесину, пни, пряжу). Возможно, не только к 'губе', а но и к '(по)гибели' восходит и название гриба изгуба. Это предположение подкрепляется, в частности, материалом русской и немецкой сказки, дающей описание гигантской 'птицы-смерти'. Огромна и деструктивна Гриф-птица – у братьев Гримм; тут же присутствует одновременно мотив 'хозяин зайцев' (Grimm, № 165). И у А. Н. Афанасьева[7] мы находим полный ее аналог, называющийся Гриб-птица либо птица Моголь: Гриб-птица – как гора огромная, переносит героя в тридесятое государство; поедает людей; побеждена героем (Аф., III, 568; № 271); сопоставима с Моголь птицей (№ 157) и с Маланьицей царицей (грозной) (№ 164, 399, 429). Русский фольклор знает также “Войну грибов” (№ 90) и 'губу', или 'губку' (березовый трут, трутовик, трутник), с помощью которой и из которой  высекается огонь (ср.: огниво). Неявно прослеживается связь с 'гномами' (= грибами; = днями недели, а значит – с цветами радуги и звездами Б. Медведицы; = семью (семериками, которыми черт воробьев меряет, на Симеона, и возможно – с Семиком); не Симеонами ли также?). Отсюда становится понятен мотив цветных человечков и разноцветных чертей (Grimm, № 43, 92; и сам мифический признак опасной пестроты как 'подземного' и 'нечистого', магического начала; ср.: гриб пестрец).

Обратим внимание на то, что для немецкого сказочного сюжета значимо подразделение грибов на белые, черные и красные. Зеленый, применительно к человечку, будет традиционно значим как 'мертвый', или 'невидимый', а также как 'ядовитый'; ср.: гриб зеленый-волуй и сплоень зеленый – оба ядовитые. В русском фольклоре активнее выступает признак синий: маленький либо хромой человечек в синем кафтане или в синих штанах (первое чаще в сказках о чёрте, второе характерно в игре для "считалок", а также для суеверий). Значимо для упомянутого сюжета немецкой сказки и противопоставление 'влажного' / 'сухого'. Так, присутствующие рядом в том же тексте мотивы битья поленом (палкой) и горения полена (в очаге) связаны с фаллической и сексуальной символикой гриба и его функциями в обрядовой эротике (как мужского – креативного и инициирующего).

Здесь же просматривается и связь грибов, но уже не явная, с горошиной (мальчиком-горошиной; Перекати-горошком, и царем Горохом; ср. также мотив: семеро из одного стручка), - так же, как и вошки, и другие  насекомые, они находятся, или подразумевается, что находятся, внутри гриба-фаллоса. (Аф., № 133, 134, 420, 540; 130, 560; 141; 393, 394; Grimm, № 30, 67, 216, № 71, 119?). Горох поедает страшный и полуслепой Верлиока (Аф., № 301; очевидна связь с укр. Вием), по мифическим признакам его можно соотнести с 'гигантским грибом', прожорливым и деструктивным (Grimm, № 14, 55). 

Грибы в фольклоре многих европейских через 'гномов-мастеровых, обитающих в горе, под землей' (духи горного дела и хранители ископаемых сокровищ), связаны и с хрустальной (или стеклянной) горой, а также с хрустальным гробом, в котором замыкают в сказке спящую красавицу или царевну, т. е. связаны с царством вечного сна и забвения (Аф., № 162, 210, 211; 183; 170, 178; а также 318 – где заключены Гоги и Магоги, что, возможно, ассоциативно связано в традиции с птицей Моголь; Grimm, № 163, 165; ср.: № 50.

Поскольку мифологема грибы в любом фольклоре имеет отношение к наиболее сакральному – знанию, ритуальной практике - и к культу умерших предков ('дедам', 'домовым', 'духам' домашнего хозяйства, что хорошо отражают тексты о 'маленьких человечках', записанные Гриммами), то упоминания о самих грибах в фольклорных текстах мы практически почти не встречаем. Соотнести текст (сказки) со сложным семантическим комплексом грибы позволяют соответствующие данному традиционному смыслу (термин: П. Червинского[8]) мифологические признаки, свойства, функции – внутренние отношения основополагающих точек модели мира (в которой грибы относятся к точке 'запад', точке собственно магического знания и опыта – контакта с мертвыми).

Широкое привлечение для сравнительного анализа диалектного языкового материала и фольклорных текстов разного типа и объема, а также сопоставление русских и шире - восточнославянских представлений о грибах с представлениями других европейских традиций позволит разносторонне и полно описать семантическое поле 'грибы', проследив механизм называния разного рода ботанических грибов в народной речи и во многом объяснив связанные с тем или иным из них верования и легенды.

Margarita Nadel-Czerwinska

Univesity of Sląnsk, Poland
Ul. Żytnia 12, 41-205 Sosnowiec, Poland
Tel./fax: (032) 291 20 16
E-mail: filros@ares.fils.us.edu.pl

THE SEMANTICS OF MUSHROOMS IN FOLK LANGUAGE: WORLDVIEW AND METASIGNS OF FOLK EROTICA

Summary

The article analyzes the functional semantics of mushrooms in the focus of the cultural tradition and language of the Eastern Slavs. The motivation of nominations in naming mushrooms has been examined. It was found out that mushrooms are divided into male and female. Linguistic material is presented in correspondence with the folk imagination. To describe the semantic field of names of mushrooms in Russian, texts of proverbs, fairy tales and practical habits in country magic are used.

KEY WORDS: mushrooms, nomination, semantics, metasystem of folklore, Slavs.