RESPECTUS PHILOLOGICUS 2(7), 2002

Олег Поляков

Вильнюсский университет
Muitinės g. 8, Kaunas LT-3000         
<Oleg.Poljakov@flf.vu.lt>

HOMMAGE Ю. С. СТЕПАНОВУ – АКАДЕМИКУ И ЧЕЛОВЕКУ

неформальный повод к выходу юбилейного сборника

“Язык и культура. Факты и ценности”. Москва, 2001*

Ю. С. Степанов – это особый человек и неординарная личность. Его имя не нуждается в особом представлении. Крупный теоретик и полиглот, действительный член Российской Академии наук (до этого АН СССР), он уже давно стал классиком современного языкознания. Имя Юрия Сергеевича украшает многие энциклопедии, его труды широко известны. О них и его жизни уже достаточно много написано[1]. Рассказывать о нем можно без конца. Сам Ю. С., так его величают в своем кругу, как и любой нормальный человек, любит признание и отзывчивость со стороны близких людей и коллег, однако отличается особой скромностью, поэтому говорить о нем не так-то и просто. Во-первых, он не любит никакой – ни грубой, ни тонкой лести, хорошо зная, что лесть (даже и изысканная), сказанная прямо в глаза, может когтями незаметно впиться в спину, и в этом отношении его спина избежала даже малейших царапин. Во-вторых, он обладает особым и очень тонким чувством юмора, поэтому его близкие, коллеги и ученики хорошо знают, что говорить с ним о нем самом – это то же самое, что ехать по узкой горной дороге. Нужно быть все время начеку: одно неосторожное слово и на тебе – свалишься сразу же, правда потом сам подаст тебе руку и вызволит из той ямы, куда ты волей-неволей угодил. Поэтому соревноваться с Ю. С. в остроумии и дружеском подтрунивании – это утопия. Не любит Ю. С. чествований, а также юбилеев. Его ученикам давно известно, что 20 июля, в день своего рождения, он никогда не бывает дома, и если Ю. С. не в отъезде, то тогда, чаще всего, он со своей семьей в Валентиновке – в чудесном загородном местечке под Москвой, куда отправляются электрички с Ярославского вокзала. Однако эту дату ученики Ю. С. всегда помнят и все равно шлют ему свои поздравления, зная, что благодарность за это придет несколько позже.

В жизни, однако, время от времени приходят такие даты, мимо которых никак нельзя пройти, вот и оказываешься тогда на упомянутой выше дороге. Я хорошо отдаю себе отчет в том, что сейчас за моими словами пристальней всех начнет следить сам Ю. С. – “Что это там Поляков, – представляю себе, как он с ехидцей спрашивает обо мне, – не траурную ли речь решил закатить, намекая на такие даты?” Чтобы избежать, не дай Бог, такого несправедливого обвинения, скажу сразу: главное здесь будет не намек на причину выхода большого международного сборника “Язык и культура. Факты и ценности”, а совсем другое – личное событие. Исполнилось 20 лет, как я имею честь и счастье знать Ю. С., который мне, и не только мне, дал многое в науке и жизни, а таких, как я, немало, начиная от Литвы и Эстонии до Армении и других необъятных далей.

Воспоминания невольно переносят меня к первой встрече с Ю. С. Следует, правда, заметить, что моя первая реакция на Ю. С. была тогда не совсем, скажем так, адекватной и даже несколько анекдотичной (разу­ме­ется – для меня). Итак, начало 1981 г. В Институте языкознания АН СССР в Москве шел очередной научный семинар. В то время я только собирался поступать в аспирантуру в Ленинградский филиал этого всем известного в лингвистическом мире заведения. Я, как и немало других сюда пришедших (всех желающих зал заседаний вместить не мог), стоял и слушал выступления в коридоре. Дверь в зал, где располагался президиум, была открыта. В президиуме было трое: с одного края сидел, как кто-то сказал, директор института Г. В. Степанов, с другого – В. Н. Ярцева (оба в то время члены–корреспонденты АН СССР), а посередине сидел еще кто-то, на кого я не обратил сначала пристального внимания. Помню, как представительный Георгий Владимирович, среди прочего, говорил о том, что для развития науки особое значение имеет среда... Я посмотрел внимательно на человека в центре президиума, и тут меня стало охватывать некоторое раздражение. По своему внешнему виду он резко контрастировал с двумя другими коллегами и казался чуть старше меня... Забыв об элементарной логике происходящего, эмоционально я был несколько вне себя. “Наверное, это комсомольский секретарь”, – подумал я, сдерживая волну негодования. “Да, совсем потерял скромность, если забрался к старикам. Как только не стыдно…”. Однако вскоре, освободившись от своих экстралингвистических сентенций, помню, спросил кого-то, стоящего рядом: “А Вы не знаете, кто это?”. И услышал: “Это? Это профессор Юрий Сергеевич Степа­нов!” – “Степанов?!” Тут, как говорится, я и сел… Кто такой именно этот Степанов (о другом несколько позже) – как было не знать! Он уже приобрел известность как автор монографии “Основы язы­ко­знания”, изданной стотысячным ти­ражом (“грызть” лингвистическую науку по этим “Основам” пришлось и нам), “Фран­цуз­ской сти­лис­тики”, зачитанной в “подсобке” Ленинки до дыр, как роман “Три мушкетера” в какой-нибудь район­ной библиотеке, а также многих других солидных трудов. Это было мое первое открытие Ю. С. Степанова.

Не подумайте, однако, что это только мне он тогда внешне показался лет на 15 моложе своего возраста.. От одной его бывшей аспирантки мне довелось услышать, как ее подруга по учебе в МГУ как-то раз, увидев Ю. С. Степанова, многозначительно обратила на него внимание: “Смотри, какой парень идет!...”. На что та несколько смущенно ответила: “Это – не парень.., а мой научный руководитель!”. Можно припомнить здесь и слова О. Г. Ахмановой, сказанные о Юрии Сергеевиче, ставшие крылатыми: “И разные там профессора мальчишечьего возраста...”. Правда, в одном уважаемая профессор МГУ оказалась тут права – мальчишечий задор, мальчишечья искра в глазах и до сих пор присущи Ю. С. Молодым он, как и его поколение, остался и душой. Проф. Н. Н. Слю­са­рева, великолепно руководившая аспирантскими семинарами по современному языкознанию, раз невзначай заметила нам по этому поводу: “Это только внешне мы выглядим солидно, а ду­ша­-то наша – молода…” Звонко и сейчас звучат в ушах их молодые голоса, раздававшиеся в секторе общего языкознания: „Юра (это – Ю. С.)! Лена (– Е.С. Кубрякова)! Нина (- Н. Д. Арутюнова)!...”

Как я уже упомянул выше, в то время я только собирался поступать в аспирантуру в Ленинград к известному лингвисту Леонарду Георгиевичу Герценбергу. Выглядел он уже тогда очень солидно и значительно, и я, наверное из-за провинциальной застенчивости, не осмелился бы к нему обратиться, если бы не добрый совет незабвенного Юрия Сергеевича Маслова, чья отзывчивость и доброта, думаю, известны многим. Заметив робость и желая по-человечески ободрить, голосом волшебника он тогда произнес: „Молодой человек! Смело обращайтесь к Леонарду Георгиевичу. Он очень любит работать с молодежью”. Его доброе слово и открыло для меня путь в большую науку. Вскоре я и сам убедился в правоте сказанных им слов – общаться с Леонардом Георгиевичем было одно удовольствие. Он очень мне помог, готовя в аспирантуру, однако небу и земным богам было угодно, чтобы я оказался в Москве. Об этом я не жалею, но признательность моему первому учителю в лингвистике я сохраняю до сих пор.

Это было что-то вроде восхождение на Олимп к богам, когда я осторожно переступил порог Института языкознания АН СССР: куда ни взглянешь – живые классики общего, индоевропейского и прикладного, германского, романского, иранского, финно-угорского, кавказского, тюркского языкознания, психолингвистики, социолингвистики. Сюда со всего Союза и мира постоянно кто только не приезжал! Какие языки тут можно было услышать – для многих эти языки были родными. Постоянно звучали здесь и литовский, и латышский языки. Во вторник и четверг в институте особый – присутственный день, когда можно было увидеть ученых, составлявших гордость института и нашей лингвистики. Тогда здесь постоянно появлялись Б. А. Серебренников, Ю. С. Степанов, В. И. Абаев, В. Н. Ярцева, Г. А. Климов, Дж. И. Эдельман, М. М. Гухман, Р. Г. Котов, Н. З. Гаджиева, В. К. Журавлев, Э. Р. Те­ни­шев, Ю. Д. Дешериев, М. И. Исаев, А. А. Королев, А. М. Шахнарович, В. Ю. Михальченко, родом из Литвы, В. Э. Сталтмане – из Латвии и мн. др. Приходили и не обросшие еще отчествами, большими званиями и должностями: Виктор Виноградов, нынешний директор Института языкознания, - скупой на слова, но щедрый на дело, Сергей Кузнецов – наследник кафедры Ф. Ф. Фортунатова в МГУ, ставшие хорошо известными Виктор Калыгин – кельтолог, Слава Мошкала – иранист, а также многие другие молодые, но уже явно подававшие и, как видим, вполне оправдавшие надежды. Приходили и мы, без званий и должностей, и среди нас тогда почти юные, но с громкими фамилиями: Аня Дыбо, Аня Зализняк, Таня Топорова, не прятавшиеся за спины своих известных отцов (а последняя – и матери). Трудами ученых этого института, без преувеличения можно сказать, уставлены полки библиотек всех университетов, где есть хотя бы мало-мальски приличная, не говоря уже о большой, филология.

У крупных ученых, несмотря на различия во внешности, очень много общего, что их резко отличает от инженеров, военных, “деловых” людей и людей других профессий, ориентированных в жизни более на практические сферы деятельности. Немало было и принадлежавших к “классическому” кинематографическому типу ученых: профессоров с бородками и особым тонким тенорком, ученых дам не совсем от мира сего – все в себе, парящие в облаках и различных теориях, очень умные, доброжелательные, но очень часто и рассеянные. И это понятно – им были доступны и все лингвистические вершины, и все лингвистические глубины. Многим просто не было равных не только в Союзе, но и, как мы тогда шутя говорили, в “загнивающем” западном мире. Однако здесь, тем не менее, среди всех выделялся Юрий Сергеевич Степанов. Внешне он был скорее похож на дипломата или крупного государственного деятеля, определенно сохранив многие из привычек, приобретенных в начале своей трудовой деятельности. А начинал Ю. С. в МИДе, и авторитетные люди в институте мне по секрету говорили, что он был переводчиком французского языка у самого отца оттепели шестидесятых годов – думаю, его имя Вам известно. Я сразу же заметил, с каким особым пиететом провожали его взглядом и многие аспиранты.

Моим официальным научным руководителем был назначен В. П. Нерознак, человек очень дипломатичный, обходительный и доскональный – это он блестяще по крупицам собрал, рекон­струировал и описал уже давно исчезнувшие палеобалканские языки. На эти его качества тогда обратили особое внимание. Вскоре на моих глазах он так высоко продвинулся по административной научной линии, что у него долго просто не было времени написать даже элементарную методичку для получения профессорского звания, хотя такую должность он уже занимал. К тому же немало было и тех, кто всячески “жалел” Владимира Петровича, у которого появилось слишком много служебных забот и, соответственно, мечтал избавить его от таких хлопот. И хотя со своими обязанностями он справлялся примерно, готовность “добро­же­ла­те­лей” исполнять эти его обязанности еще лучше была постоянна. В общем, думаю, можно здесь понять и Владимира Петровича, и меня, почему я не мог обижаться на нередкое отсутствие у него свободного времени. К тому же в таком институте, как это делают в открытом море дельфины, не дали бы пропасть, если ты только прилежно работал.

 Однако о том, что мне придет на помощь именно Юрий Сергеевич, я и мечтать не мог, но за это я должен благодарить, прежде всего, литовский язык. Несмотря на то, что первыми иностранными языками Ю. С. были романские, особые симпатии он постоянно питал к литовскому языку и Литве, где нередко проводил свой отпуск. Неудивительно, что у него всегда были и особые отношения к аспирантам из Литвы или к тем, кто серьезно занимался литовским языком. К последним принадлежал и я. Юрий Сергеевич и стал моим фактическим научным руководителем: от формулирования темы до защиты диссертации в срок. Справедливости ради следует сказать, что мне помогали и многие другие ученые, однако основной и решающей оказалась его помощь – именно он стал здесь для меня главным учителем и советчиком. Это он больше всех меня ругал, „бил”, но и помогал, и хвалил. Много у него было учеников, но тогда на моем курсе нас было двое: Левон Маркосян из далекой Армении и я. Ю. С. был весьма разборчив в учениках, но, выбрав, в каждого вкладывал очень много труда и частицу своей души. Его руководство было особым и никогда не ограничивалось формальным общением. Он был поклонником метода „вживания” австрийского ученого Лео Шпи­цера. Его основой было неформальное общение учителя и ученика. В интерпретации Ю. С. Степанова, ученик „вживается” в профессора, а профессор – в ученика: вместе пьют чай, иногда и другое („по методу” бли­ста­тель­ного Сан Саныча, или Александра Александровича Реформатского, – даже водку), проводят вместе свободное время, знакомятся с привычками друг друга. Профессор показывает, какими проблемами занимается он, и приглашает работать вместе: делать, как он, делать лучше, чем он. Конечно, „делать, как он”, не говоря о том, чтобы „лучше”, – это, разумеется, тогда было невозможно, но делать во много раз лучше, чем ты привык, – это ты вскоре ощущал и тебе уже становилось под силу. Этот метод Ю. С., конечно, существенно улучшил, и привнес в него много своего. Я вспоминаю, что наш учитель, как Сократ, очень любил совместные прогулки с учениками. Именно в это время рождались многие мысли, он разъяснял нам свои взгляды, делился идеями. Прежде всего, он учил критически осмысливать науку, правильно оценивать окружающий мир: лжепатриотизм и шапко­закидательство вырывал сразу с корнем. На утверждения: у нас в науке впервые ..., мы раньше всех ..., мы самые ... и т. п., с тонким сарказмом замечал: „А разве Вы не знаете, что Россия – родина слонов?” Конечно, это сразу отбивало желание быть здесь „слонами”. И так многое другое... Это была его школа – школа академика Ю. С. Степанова. О ней и о нем самом и хотелось бы рассказать здесь немного подробнее.

 Кто такой Ю. С. Степанов? На этот вопрос можно дать очень много ответов. Прежде всего, это русский и московский ученый. Как и знаменитый французский писатель А. Сент-Экзюпери, Ю. С. также может сказать о себе, что он родом из детства. Родился в Москве, а детство его прошло в знаменитой Немецкой слободе, и в этом очень много символичного. Здесь всегда существовала особая аура для науки и культуры. С нее начинался путь Петра Великого „в Европу”. Она наполнена духом А. С. Пуш­кина, Н. М. Карамзина, В. Г. Белинского, Ф. М. Достоевского и многих других писателей. Здесь жили и работали Н. Е. Жуковский, С. Ф. Чаплыгин, С. П. Королев и целый ряд других выдающихся ученых.

Этим духом с самого начала пропитался и будущий академик. Второе, что на него оказало большое влияние, – это книги, уносившие в другие страны и миры, а также интерес к иностранным языкам. Они-то и стали мостиком, открывшим для него путь в большую науку и другие культуры. Первая любовь – испанский язык, потом французский, итальянский, другие языки, и, особенно, – литовский. Все это способствовало большой тяге к образованию, а образование Ю. С. посчастливилось получить особое: сначала МГУ, потом Сорбонна. Нельзя не сказать и о его постоянном самообразовании, или, точнее, самообучении. Этим он занимается, можно сказать, всю свою жизнь: где бы он ни был – всегда использует малейшую возможность для этого. Помню, как имел случай убедиться в этом, работая с ним в университетской библиотеке в Тарту во время поездки в Эстонию. Это был хороший наглядный пример для любого аспиранта.

Всю научную деятельность Юрия Сергеевича можно разделить на два периода: 1961-1971 – МГУ (кафедра французского, затем общего и сравнительного языкознания) и с 1971 – до настоящего времени – Институт языкознания АН СССР, а затем РАН. Однако нам нет необходимости, как уже заметили, специально представлять его научную деятельность. Остановимся здесь только на том, что видели мы – его аспиранты. За его научной неординарностью стоял, конечно, большой и систематический труд. Эти слова могут показаться очень ординарными, однако есть здесь и одно необычное для ученых обстоятельство – его рабочий день, как когда-то и у австро-венгерского императора Франца-Иосифа, постоянно начинается в шесть часов утра, в то время как для многих ученых наиболее продуктивным временем является, наверное, вечер или ночь! (Сколько уже об этом написано!) Вот, вероятно, это первое из слагаемых его успеха. Другое, что мы увидели. Многие, высказывая свое критическое отношение, оперируют значительным количеством эмоциональных аргументов: “Это не так! Это не верно! Этого не может быть! Вам надо почитать литературу!” и т. д. и т. п., не давая при этом никаких пояснений, обоснований и конкретных справок. От Ю. С. подобных «аргументов» мы никогда не слышали: как энциклопедия, он моментально выдавал справки, факты и примеры из разных языков. Нам было особенно приятно наблюдать, как он блистал на научных семинарах и на защитах диссертаций – как легко, ясно, образно и убедительно объяснял, доказывал, убеждал. Тех, кто блистает, можно, наверное, разделить на две группы. Одни ярко блещут в науке сами, в других блистает сама наука. К последней, наверное, более редкой группе, относится и академик Ю. С. Степанов.

Интересно заметить, что в Институте языкознания АН СССР было два Степановых. Это не раз служило причиной отдельных мелких недоразумений. Несмотря на то, что тогда только один из них, Георгий Владимирович, был академик и директор, от аспирантов старших курсов я часто слышал такие пояснения, что, мол, Юрий Сергеевич всего лишь профессор, но именно он из двоих – классик языкознания, поскольку работ у него намного больше – одни только монографии трудно пересчитать. Помню, зайдя в один из советов нашего института по защите диссертаций, я обратил внимание на большой конверт, где было написано: “Директору ИЯ АН СССР академику Ю. С. Степанову”. “Смотрите, – говорю секретарше – как перепутали звание и должность!”. Она улыбнулась и тихо сказала: “Все так! Мы уже к этому привыкли – здесь имеется в виду Георгий Владимирович”.

В связи с этим здесь нельзя не сказать несколько слов и о Георгии Владимировиче Степанове, сыгравшем заметную роль и в судьбе Юрия Сергеевича. Он был человеком очень импозантным: одежда его была всегда „с иголочки”, любил дорогой одеколон, в меру “уважал” ароматы хорошего коньяка. Умел он и любить, помните, у А. С. Пушкина - “любви все возрасты покорны”. В общем, в жизни Георгию Владимировичу, как никому другому, везло: вернулся и с гражданской войны в Испании, и с Великой Отечественной, дошел до самых высоких вершин в АН СССР, часто разъезжал по заграницам... Наверное, немало было таких людей, которые могли ему завидовать и завидовали. Однако вскоре я убедился в том, что не человека красило место, а этот человек действительно украшал место. Был он учеником выдающегося академика-романиста Вла­ди­ми­ра Федоровича Ши­шма­рева и всегда вспоминал его с особой теплотой. От него Георгий Владимирович приобрел не только большие знания, но и унаследовал огромную культуру. Выглядел и вел он себя как истинный аристократ: со всеми в институте, начиная от технических работников и аспирантов и кончая представителями сфер, далеко выходящих за пределы института, был приветлив и держал себя всегда одинаково. В общем, Георгий Владимирович был очень далек от мании величия, снобизма и чванства – он не был подвержен распространенной болезни, поразившей в последнее время многих, особенно разных там новых „по национальности” и политиков. Руководить таким особым институтом было, конечно, нелегко, поскольку в нем, как и в любом выдающемся коллективе, было несколько различных группировок, направлений и немало неординарных личностей, которых трудно было удержать на одной общей орбите. Однако со своими обязанностями он справлялся безукоризненно. А однажды ему пришлось держать экзамен на благородство, который ему устроила судьба. И этот экзамен он сдал на “отлично”...

Уже и не помню, что было причиной, но раз что-то “нашло” на Юрия Сергеевича Степанова, и он подал заявление об уходе из института. Был какой-то семинар в зале заседаний института, и в это время его позвали к директору. Я, конечно, сразу понял, зачем его пригласили, и подсознательно ощутил, что сейчас-то и состоится “экзамен”. Если бы Г. В. Степанов был другим Степановым, ему подвернулся очень хороший и удобный повод избавиться от “мелких недоразумений”, упомянутых выше. Подпиши он тогда поданное ему заявление, и никто бы уже больше не путал инициалы и звания двух Степановых – тем самым не бросалась бы ненужная тень на директора Степанова. Но Георгий Владимирович был также Степановым с большой буквы – и не о себе, а обо всем институте думал он прежде всего. Не так уж, наверное, и много руководителей такого ранга с благородной душой. И именно такого Институт языкознания АН СССР имел и мог им гордиться. А он, несмотря на большую занятость, радовался каждой возможности погрузиться в испанский язык и литературу, основную специальность его жизни – видимо, и в душе его было очень много испанского... Я дождался Ю. С., и он, как всегда бывало в таких случаях, очень скупо, без комментариев только и произнес: “Попросил остаться”. Вскоре Юрия Сергеевича отправили в достаточно продолжительную командировку в США – видимо, «проветриться», а на следующих выборах он прошел в Академию наук. Кто стоял за этим и помог ему в этом – думается, всем было ясно. Разве можно было после этого еще больше не уважать Георгия Владимировича за такое поведение? Но вернемся теперь вновь только к одному Степанову.

В аспирантские годы Юрий Сергеевич Степанов был для нас без сомнения Пигмалионом – помните профессора Генри Хиггинса? Первой его аспиранткой из Литвы была Регина Венцкуте, ныне доцент кафедры балтийского и общего языкознания Вильнюсского университета. Она вспоминает, как первый раз с потертым дорожным чемоданчиком появи­лась в Москве к концу рабочего дня в кабинете у Юрия Сергеевича. Надо заметить, что на экзамены Регина приехала с опозданием, однако для нее сделали исключение. Юрий Сергеевич тогда убедил деканат, что филфаку крайне необходим специалист по литовскому языку. Регина была допущена к экзаменам.

Полным ходом шел уже прием в аспирантуру, а тут голова шла кругом от Москвы – нужно было устраиваться, ходить с документами, искать место в общежитии... “Что, чемодан на вокзале?... Ну, тогда отправимся за ним туда,” – были одни из первых слов, произнесенных Юрием Сергеевичем. - „А жить есть где?… Ясно, поедем ко мне!”. И предоставил ей на время подготовки к экзамену комнату сына Коли. Регина за четыре дня блестяще сдала три экзамена и стала столичной аспиранткой. Так вновь благодаря Ю. С. ожила прервавшаяся было известная фортунатовская традиция.

Потом университетское общежитие – утром не поспишь: “свидания” научный руко­водитель назначал у себя дома ни свет ни заря – где-то „часиков в семь”, а жил он на противоположном от общежития конце города. Для Регины это означало, что уже в шесть часов нужно было выходить из дому, а на ногах быть еще раньше – какая молодая девушка позволит себе спать, когда речь идет о том, как она будет выглядеть?.. И так постоянно, когда почти все другие аспиранты в сладостной неге, когда не только пушкинская Севилья, а прежде всего Москва “объята мраком и сном”, у него уже начинался класс мастерства... Регина для него тогда была „живым мостиком”, связывающим его с Литвой, а на его кафедре в МГУ – „ходячим введением” в литовское и шире – в балтийское языкознание и культуру. „Регина? А как Вас называть по отчеству?” – слышит она здесь. В ответ объясняет Ю. С.: „Да нет в Литве отчеств!” - и, пользуясь новым удобным случаем, делает очередной большой экскурс в литовский язык и культуру. И вне кафедры тоже не был занят только собой и своими мыслями. Заметив, что в буфете Регина берет себе сок,– сразу же дает дельный совет: „А Вы не сок, а лучше чай пейте по утрам – это намного полезнее!” И так постоянно, каждый день везде и во всем чувствуется его отеческая забота. Регине все это в новость – таких отношений между профессорами и студентами в Литве она еще тогда не видела. Но был он и очень требователен (а это мы тоже хорошо знаем!). Раз Регина собиралась поехать на Рождество и Новый год в Литву, однако не успела сделать обещанного в срок. Она идет к нему отпрашиваться и слышит в ответ: „Конечно, поезжайте, пожалуйста, только представьте мне первую главу Вашей диссертации ко 2 января.”  Потом сам переживал, что так „наказал” аспирантку, но первая глава выглядела, как сшитое к новогоднему вечеру платье. Или другое из многого прозаического, что вспоминает она. Как-то раз шла через знаменитый “пси­хо­дром” – курилку на Моховой, где до “стекляшки” был старый корпус филфака МГУ. Ее остановили однокашники и протянули сигарету. Она не брала. „Как? Из Прибалтики и не куришь?” – недоумевали они и все-таки всучили арома­тизи­ро­ванное зелье, завернутое в тончайшую бумагу. Она уже было и попыталась „отстоять” честь Прибалтики... И тут как тут – конечно, Юрий Сергеевич со своей антиникотинной натурой. Обмен взглядами, которые легко можно представить, несколько его слов, и результат налицо. С тех пор „отстаивать честь” Балтийских стран Регина здесь уже никогда не пытается, а ее Ю. С. так просто избавил на всю жизнь от обременительной и дорогостоящей привычки – такое, наверное, под силу только настоящему волшебнику. Казалось бы, все перечисленное – мелочи, пустяки, но таких мелочей, и далеко не пустяков, было очень много – из них со временем и вылеплялось очень значительное, важное, доброе.

Превращение аспирантки из Литвы во многом похоже на то, что претерпела Элиза Дулитл из знаменитой пьесы Бернарда Шоу. Регина была робкой, стеснительной деревенской девушкой. В то время, после окончания Вильнюсского университета, она год проработала сельской учительницей в Жемайтии. Смотрю сейчас на Регину – выглядит, как настоящая светская дама: какая осанка, манеры, жесты! Бывает на различных иностранных приемах. Без преувеличения можно сказать: ее вполне можно послать и на прием в Букингемский дворец – и там она будет чувствовать себя вполне свободно. И так же, как и Элизе Дулитл, ей потребовалось бы только одно, самая малость – получить напрокат бриллианты. (Помните, это пришлось сделать для своей ученицы профессору Генри Хиггинсу?).

Много интересного вспоминают и могут вспомнить о Юрии Сергеевиче и другие его ученики или, вернее сказать, ученицы и ученики из Литвы – С. Криницкайте, Г. Савичюте-Нак­ти­не­не, К. Гаршва, С. Валянтас.

Вспоминаю и я его труд, терпение и самоотдачу в работе с нами. Первое, чему он нас учил, - это быть самими собой, уверенными в своих движениях и жестах. Первые шаги под его руководством осо­бен­но трудны... “Ой, а что это Вы входите крадучись, как кур колхозных воровали?” – беспощадно и шокирующе бросает Юрий Сергеевич, артистично имитируя голосом колхозницу пожилых лет, стыдливо прикрывающую рот ладошкой. Кому же из его аспирантов в следующий раз захочется это услышать вновь? Короткая шокотерапия - и желаемая коррекция достигнута. В другой раз – обращение к нему не своим голосом: “А что это Вы говорите, как осипший петушок?”, нещадно пере­драз­нивая, то ли старушечьим голосом, то ли голосом пациента с Канатчиковой дачи, вновь метко и великолепно бьет Юрий Сергеевич, делая при этом соответствующую гримасу. После этого – голос звучит уже всю жизнь как надо. Сразу же обрывал и восхищения, высказанные ему подхалимски заискивающим тоном, который, к сожалению, сейчас так стал культивироваться. Причина его высокой артистичности мне тогда не сразу стала ясной: я еще не знал, что в свободное от основной работы время он действительно занимался и с будущими профессиональными артистами, но об этом несколько позже.

Далее уже вспоминаю его серьезное лицо – лицо ученого от Бога. Для нас он и был богом: сокращал нам во многом поиски научных истин, их розыски в различных книгах – смотрел всегда вперед. Первые в жизни тезисы – все исчерканы и исправлены им. Первая научная статья и – всяческая помощь. И вот статья в редакции журнала ОЛЯ АН СССР, серия языка и литературы. Позже, как мне передали, “как лев стоял за ней горой”: отсутствие степени и какой-либо известности у начинающего автора компенсировал своим авторитетом, а его доверие было самым большим здесь залогом. Последние тезисы в аспирантуре – почти никаких исправлений и его радостный возглас: “Вот, сразу видно, что такое у нас в институте аспирант первого и третьего года обучения”.

Вспоминается и его школа высокой человеческой этики. Юрий Сергеевич, несмотря на свой представительный вид, – очень скромный и отзывчивый человек: не любит красоваться, показывать себя, что-то делать на публику. С близкими, коллегами, знакомыми и незнакомыми он всегда и везде остается самим собой. Тому было очень много примеров. Вот некоторые из них. Все его аспиранты хорошо знают упомянутую выше Валентиновку, где стоит его дача и где и нам не раз дово­ди­лось бывать. Как и другие аспиранты, не могу забыть великолепные „эти летние подмосковные вечера” – вдали эта песня стала для нас ассоциироваться именно с Юрием Сергеевичем. В ней не хватает только соловья – это тоже его большая заслуга, что он научил нас так тонко слушать этого кудесника над подмосковной речкой Клязьмой. Не могу забыть и его отношений с соседями. С ними он оставался обыкновенным и незаметным человеком. Раз, помню, зашел к нему один его несколько простодушный сосед – поговорить. То ли от одиночества, то ли от нечего делать, но был он уже “в хорошем настроении” - ну, а в таких случаях, как известно, с одной темы перескакивают на другую. Зашел разговор о „Тихом Доне” Михаила Шолохова. Потом, видимо, подогретый „высоко­актан­ны­ми парами”, сосед перескочил с этой темы и говорит Ю. С.: „Вот ты – человек ученый, много что видел. Расскажи, что тебя особенно поразило из виденного за границей?” Юрий Сергеевич, несколько преобразившись, с поэтическим вдохновением стал рассказывать, как в Милане в трапезной монастыря Санта-Мария делле Грацие он впервые увидел знаменитую фреску Леонардо да Винчи „Тайная вечеря”, какое чувство она вызывает, как великолепен в соборе контраст падающего света и тени... Я был весь под впечатлением этого рассказа.., как вдруг его прервали пьяные вопли : „А вот Григорий-то ... Аксинии-то ... – саблей-то могилу вырыл и похоро...” Сосед по даче вместе со слезами истерично проглатывал и окончания. Я тут, сгоряча, уже чуть было не вспылил от того, что был прерван такой прекрасный рассказ. Хотелось воскликнуть: „ Да знаете ли Вы, с кем разговариваете?.. ”, как вдруг слышу тихий и невозмутимый голос Юрия Сергеевича, с детской обидой и миной, простодушно изрекшего: „Да не перебивай меня, Володя..., а то не буду рассказывать!...”. Этот голос меня просто обезоружил перед соседом: это для нас он был знаменитый профессор, а для него – просто человек и добрый сосед.

Таким же он всегда остается и в общественной обстановке. Помню однажды, уже после аспирантуры, мы встретились с ним во Львове на одном из научных мероприятий, организованных ИЯ. В зале сидела именитая публика: академики, профессора, доценты, да и львовскую научную публику никак к провинциальной не причислишь. (Это у них до войны работал знаменитый Е. Кури­лович.) Из всех выступлений своей формой резко выделялось одно. Некий к.ф.н. из Москвы, незадолго до этого произведенный из м.н.с. в ст. науч. сотрудники, вышел на трибуну и стал читать свой доклад с таким видом, как будто решил оживить знаменитую картину П. А. Федотова «Свежий кавалер», известную также под названием „Утро чиновника, получившего первый крестик”. Я уже обомлел от недоумения, как вдруг наклоняется ко мне сидевший рядом Юрий Сергеевич и тихо произносит: „А правда, он сейчас не очень симпатичен? Вы не находите это...?”. Я в знак согласия только молча кивнул головой. А сам вспомнил сразу же другую картину – полную противоположность той, которую в тот момент можно было созерцать. Однажды я сидел под мраморной лестницей в коридоре института на знаменитом кожаном диване, на котором кто только не сидел, начиная, наверное, чуть ли ни с Ф. Ф. Фортунатова. И в это время смотрю: вниз по лестнице к двери летит Юрий Сергеевич, опустив голову и задумавшись. Я несколько удивился, увидев это, поскольку в институте он такими темпами никогда до этого не передвигался. Меня он не видел. Он уже собирался быстро промчаться через дверь, как вдруг она открывается и неожиданно появляется гардеробщица... И тут новое для меня изумление: чтобы не задеть ее, он вдруг изогнулся перед ней как вопросительный знак, делая ей жест рукой пройти. Очень маленькая, в черном рабочем халате, сутулясь, она робко прошла, испытывая неловкость от того, что ее пропускает такой человек, а для Ю. С. это все было так естественно. Конечно, в этом институте было много ученых высочайшей культуры, а своей галантностью, по всей видимости, всех превосходил осетин Василий Иванович Абаев, которому до столетнего возраста было совсем рукой подать. Однако главным метрономом для нас был бесспорно Юрий Сергеевич Степанов.

Другое, что нас изумляло в нем, - это особая способность находить всегда точные определения или нужное слово. Помню, бродили мы с ним по Таллину (тогда он писался так!), и здесь он меня вновь удивлял, поскольку в беседе с эстонцами выдавал фразы и по-эстонски. Я прислушиваюсь к плавной и мелодически звучащей эстонской речи, как вдруг слышу его риторический вопрос: „А не кажется ли Вам, что эстонцы говорят, как кошечки мурлычут?” С тех пор это определение всегда приходит на ум, когда заслышу эстонскую речь.

 Если для кого-то было проблемой усвоить, как звучит в жемайтийском диалекте литовского языка, в латышском или датском языке прерывистая интонация, то Ю. С. объяснял ее звучание мгновенно и очень просто. Эти интонации он называет плачущими – так старые бабушки говорят, причитая. В пояснение он имитирует их речь: „Ван^ька! Пь^ет!” Ну а как он может имитировать, мы уже об этом говорили. Сразу все здесь стало ясным и понятным. И так многое другое... Ярки и его метафоры.

Кому из лингвистов не известны выдающиеся специалисты: по иранским языкам - Джой Иосифовна Эдельман или - по древнеиндийскому языку - Т.Я. Елизаренкова? Для нас они и двадцать лет назад уже были признанными профессорами и очень обаятельными женщинами. В свое время они были студентками Института восточных языков МГУ и отличались не только в учебе, но и, будучи красавицами, – блистали в университетском танцевальном ансамбле. Так вот - группу, в которой они учились, с легкой руки (или скорее уст) Юрия Сергеевича окрестили „вос­точными сладостями”. Это сравнение, тонкое и блестящее, так привилось, что с доброй улыбкой вспоминается до сих пор.

На подобные сравнения Юрий Сергеевич всегда мастер. Правда, здесь, наконец, следует открыть небольшой секрет его профессиональной артистичности и абсолютного владения речью. В мое аспирантское время ему довелось работать (и по совместительству!) зав. кафедрой сценической речи известного Щепкинского училища при знаменитом Малом театре, а, как известно, сценическое произношение этого (а не МХАТа или какого-нибудь другого) театра и является основой московской произносительной нормы.

Для нас он часто находил и простые, но такие нужные слова поддержки, утешал или давал отеческие советы. И этого нельзя забыть – прежде всего с ним мы делились в аспирантуре не только своими мыслями, но и чувствами, тем, что заботило нас. Помню, приезжаю раз в Москву и прихожу к нему на квартиру. Он извиняется и заявляет, что сначала ему надо позвонить – и стал говорить с одним из своих новых способных учеников. И вдруг слышу, как очень расстроенно спрашивает: „Что, забрала ребенка? ... Не дает встречаться?.. Ух, какая! ...”. Сразу подумалось: „Как все это уже знакомо.” И какой это был контраст с Германией, где я тогда учился и работал! Такие контакты, как показалось, стали там большой редкостью. Немецкие студенты уже хорошо научены: Sprech­stunden обычно только раз в неделю и один час. То ли времена изменились, то ли студенты стали другие, а может, и то, и другое, однако все общение там - в основном только формальное. Заглядывать в душу студентов – нет ни возможности, ни времени, и неизвестно, кого в этом винить. Хорошо ли это или плохо – не знаю, но мне импонируют такие отношения, к каким привыкли мы. Неужели и это навсегда уйдет, и здесь мы достигнем или, вернее, спустимся до западного уровня?

Вот, наверное, на таких людях, как Юрий Сергеевич Степанов, стоит Москва и держится вся российская наука. Москва! В Литве это слово вызывало в разное время различные ассоциации. На следующий день после провозглашения независимости слово «Москва» здесь было вычеркнуто из названия известного кинотеатра в центре Вильнюса и заменено на „Гелиос”. Славу Богу, что в Москве тогда не додумались изменить название кинотеатра „Литва” на какое-нибудь там „Солнце” и т. п. „Гелиос”, видимо от своего опасного названия, самовоспламенился и “благополучно” сгорел, а „Литва” стоит, как память о былой великой кинематографической культуре, а для многих – и о годах учебы в Москве. Ведь находится этот кинотеатр совсем рядом с МГУ. И в Литве немало таких людей, вплоть до президента Академии наук и ректора Вильнюсского университета Б. Йодки, для которых Москва, МГУ и “Литва” - понятия очень близкие. “Москву” в Литве уже многие забыли, а Москву вряд ли можно забыть или отречься от нее. И это во многом благодаря таким людям, как российский академик Юрий Сергеевич Степанов. Именно поэтому, несмотря ни на какую политическую конъюнктуру, известный литовский лингвист А. Паулаускене без ложной боязни за первое прилагательное всегда громко заявляет: „А я горжусь тем, что принадлежу к московской лингвистической школе!” И произносимые ею слова – не пустая гордость – она Вам прекрасно разъяснит, что эта школа дала ей и что она значит для всей лингвистики. И если Н.А. Некрасов писал, что “есть женщины в русских селеньях”, то, когда смотришь на таких женщин, как она, понимаешь, что слова “есть” и “коня на скаку остановит” справедливы и применительно к “литовским селеньям”. С восхищением смотрю на нее: в спорах и дис­кус­сиях и с „сильной” половиной она может при­готовить такую гремучую смесь научных аргу­ментов, приправленных эмоциональными, что из любого неправого и нечестного легко может “сделать”, назовем это так, „однородную, рубленую, мелкую мясную консистенцию, вполне годную для дальнейшей кулинарной обработки” – думаю, вполне понятно, что тут имеется в виду.

Ю. С. Степанов стал одним из официальных оппонентом ее докторской (здесь и далее –хабилитационной – О. П..) работы, и его помощь А. Паулаускене считает особой. Однако первым, у кого еще в 1967 г. Ю. С. выступил на защите докторской диссертации в качестве официального оппонента, был Й. Казлаускас. И Юрий Сергеевич был чуть ли не единственным ученым из Москвы, в 1970 г. успевшим на его похороны: он тогда поехал в Вильнюс поездом, в то время как значительная группа московских лингвистов, выбрав самолет, застряла в аэропорту Шереметьево – была нелетная погода. Он активно поддержал своим отзывом и защиту докторской А. Гирдяниса, а потом оппонировал диссертации К. Мустейкису. В 1984 г. он приезжал как оппонент на защиту докторской А. Росинаса, ныне также известного профессора, правда, тогда лишь опального доцента Вильнюсского инженерно-строительного института. Ю. С. хорошо знал, что тот в свое время был грубо выдворен из университета по политическим мотивам, и как член-кор­рес­пон­дент АН СССР во многом способствовал его признанию в большой науке, что позже поспособствовало и его реабилитации в университете. Но не только это. Юрий Сергеевич всегда высоко отзывался о литовских ученых и широко пропагандировал их труды. Кроме указанных выше исследователей, прежде всего, – З. Зинкявичюса, В. Амбразаса, В. Мажюлиса, А. Сабаляускаса и мн. др. Говоря о достижениях литовской диалектологии и сравнивая ее с диалектологией русского языка, Ю. С. однажды заявил: “О, литовская диалектология летает в космос!” (Вот еще одна из его метких фраз, о которых уже шла речь.) И еще один важный его визит в Литву надо вспомнить. Вместе с группой московских интеллектуалов он приезжал в Вильнюс на конгресс для поддержки независимости Литвы, организованный после известных трагических событий 13 января 1991 г. Он тогда смело и открыто выступил против той, что называла себя “совестью и честью эпохи”.

Юрий Сергеевич Степанов – один из тех людей, о котором можно рассказывать без конца и без устали, однако, как мы хорошо знаем, статьи всегда имеют жесткие пространственные пределы. И мы приближаемся к ним.

Всю жизнь мне не давала покоя не только музыка В. А. Моцарта, но и его жизнь, в особенности последние месяцы, с чем связано много тайн. Ду­мается, Моцарт не умер: он, как тот „светоч счастья” великолепного литовского писателя Й. Билюнаса, распался на большое количество частей, которые как падающие звездочки спустились с небес, а потом зажглись в душе особых людей.

К таким людям, без сомнения, относится и Юрий Сергеевич Степанов. В нем действительно есть что-то от божественного Амадея. Как они нужны нам сейчас – уж очень много вокруг импозантных, преуспевающих и ненасытных Сальери. Да, тут следует обратить внимание на одну небольшую „поэтическую ошибку” в семантическом ряду у А. С. Пушкина: Моцарт – Сальери – бокалы – „содвинем их разом” – „да здравствуют музы, да здравствует разум!”. Оказывается, как я узнал в Моцартеуме, этот австрийский композитор итальянского происхождения, в отличие от Моцарта, никогда не поднимал бокалы, в том числе и „за музы”, и „за разум”.

Наша последняя недавняя встреча с Ю. С. Мы в его небольшом кабинете. Мы – это известный украинский академик А. Непокупный, молодой лингвист Маша Завьялова из Института славяноведения РАН, а также два его ученика из Литвы - С. Валянтас и я. В отличие от А. Сальери, мы все в должное время выступаем за „здравие муз и разума”. Поэтому в руках у нас как-то незаметно вдруг появляются рюмки с настоящим французским cognac’ом из стратегических запасов Ю. С. После того, как мы провозгласили тост за здоровье нашего с С. Валянтасом дорогого учителя, меня вдруг неожиданно взволновал вопрос об отношении французского учителя Ю. С. к уже упомянутому семантическому ряду: Юрию Сергеевичу доводилось его посещать и дома в Париже. „Юрий Сергеевич, а что пил Эмиль Бенвенист?” – спрашиваю его. Он задумывается на несколько секунд и почти сразу же радостно срывается, посколь­ку мгновенно вспоминает: „Знаете, да ничего он уже не пил – только апельсиновый и яблочный сок!”. Сделанное логическое ударение на слове уже позволяет предположить, что тот в свое время тоже „не обходил” муз стороной. Сравнивая в уме возраст Э. Бенвениста, когда у него учился Юрий Сергеевич, с его летами, я вдруг с удовлетворением обнаруживаю. Да! Мы, его ученики, так ни в чем его не превзошли и уже не превзойдем – уж слишком особая величина, можем с гордостью сказать в свое оправдание. В отличие от нас, ему, все же, не в одном удалось опередить своего известного учителя.

Так и держать, дорогой Юрий Сергеевич!