RESPECTUS PHILOLOGICUS 2(7), 2002 |
|
Елена Задворная (Минск) Эпистемика научного дискурсав культурной ситуации постмодерна Эпистемические свойства научного дискурса (а именно фундаментальный характер, который в нем имеет категория знания) находятся в очевидном противоречии с общими эпистемическими установками постмодернизма, и главным образом с его интенцией на выявление релятивности и неустойчивости любого знания. Важнейшим следствием этого противоречия являются серьезные эпистемические инновации, наблюдаемые как в интерпретации постмодерном научного дискурса, так и в практике создания научных текстов. Первые кратко анализируются в статье на примере ряда концепций, ориентированных на выявление скрытых художественных и мифологичных основ научного дискурса. Вторые рассматриваются в аспекте использования в постмодернистских научных текстах выразительных средств, обращение к которым затрудняет применение стандартных процедур истинностной оценки высказывания и определение его эпистемического статуса. В заключение делается вывод о специфическом характере ограничений, релевантных для постмодернистского научного дискурса, понимаемого как система ограничений, накладываемых на неограниченное число высказываний. КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: знание как категория дискурса, эпистемические характеристики дискурса, научный дискурс, политический дискурс, религиозный дискурс, эпистемические установки постмодернизма, термин, метафора в научном тексте, истинностная оценка высказывания, стиль. В современных лингвистических исследованиях особая роль принадлежит изучению категории знания. С одной стороны, знание является одним из важнейших предметов исследования когнитивной лингвистики, в рамках которой осмысляются такие проблемы, как характер базы знаний, используемых в коммуникации, структуры представления различных типов знания в когнитивной системе человека, способы их взаимодействия и т.д.[1]; в этом ракурсе анализа понятие знания сопоставимо с понятием информации. С другой стороны, знание активно изучается как значимая характеристика индивидуальной концептуальной системы; в этой аранжировке, не противоречащей первой, а органично ее дополняющей, знание понимается как ментальное состояние субъекта и рассматривается в сопоставлении с другими разновидностями пропозициональной установки (мнением, верой, сомнением, уверенностью, убежденностью и под.)[2]. При этом, на наш взгляд, глубокими интерпретативными возможностями обладает не только и не столько изучение предикатов знания (мнения, веры и под.) в составе соответствующих модальных компонентов высказывания (Я знаю/думаю, считаю, убежден, верю, что…), сколько экстраполирование исследовательских подходов логического анализа языка в сферу анализа дискурса: ведь говорить о действительной ориентированности лингвистического исследования на человека (что и составляет главный пафос лингвопрагматики) можно только в том случае, если оно способно выявлять и описывать либо систему его личностных эпистемических предпочтений, либо систему требований, предъявляемых к эпистемическим параметрам его речевого поведения в определенных социокультурных сферах; обращение же к описанию такой системы с необходимостью предполагает выход на уровень дискурса. Анализ различных типов дискурса показывает, что содержательная специфика и степень значимости основных эпистемических сущностей (таких, как знание, мнение, вера, факт) и процедур (таких, как верификация, истинностная оценка и под.) обнаруживает сильную зависимость от дискурсивной «системы координат». По-видимому, любой тип дискурса базируется на специфической иерархической системе когниций, каждая из которых получает в конкретной дискурсивной практике своеобразное семантическое наполнение. Так, научный дискурс конституируется как дискурс знания (причем последнее реализуется не только как собственно фактуальное знание, но и как обоснованное, верифицированное мнение). Религиозный дискурс представляет собой дискурс веры, доминирующей над рациональным знанием и при этом не исключающей, а, напротив, предполагающей знание-откровение. Политический дискурс в наиболее репрезентативных формах представляет собой диалог неравноправных в эпистемическом отношении мнений (или, иначе говоря, строится как явное или скрытое диалогическое противопоставление «своей», т.е. правильной, и «чужой», т.е. ошибочной, точек зрения) – что, впрочем, не относится к политической дискурсии тоталитарного общества, где любое высказывание дискурса власти наделяется эпистемическим статусом знания, а любое высказывания дискурса инакомыслия интерпретируется как ошибочное мнение или сознательная ложь. При этом в каждой дискурсивной сфере названные эпистемические сущности различаются в плане и аксиологической ценности и субъектной распределенности. Так, в сфере религиозной дискурсивной практики вера как глобальная мировоззренческая категория представляет собой наивысшую и универсальную ценность. В то же время в сфере научной дискурсии, индифферентной к вере-верованию, оказывается частично востребованной вера в своем сугубо гносеологическом аспекте, причем данная семантическая разновидность веры, как правило, редуцируется к неполноценному, «недоверифицированному» мнению, к тому же локализованному в концептуальной сфере другого, ср. характерные эпистемические маркеры в следующем ироничном рассуждении Р. М. Фрумкиной: Следует задуматься над тем, как это получается, что «образованные» люди верят в то, что существует (в норме!) право- и левополушарное мышление, притом первое – это склонность к мышлению в образах, а второе – к мышлению в логических структурах. Дело даже не в том, что имеет место такая вера сама по себе, а в том, что с этой верой обращаются как со знанием[3]. Наличие фиксированного набора эпистемических параметров различных типов дискурса не означает их абсолютной неизменности: эпистемика любой дискурсивной сферы может претерпевать изменения, обусловленные действием различных факторов. Во-первых, это внутридискурсивные модификации, связанные с жанровой неоднородностью любого типа дискурса. Например, эпистемика теленовостей с присущей данному жанру интенсификацией фактивного компонента (= знания) отличается от эпистемики политических дебатов, в наиболее «чистом» виде реализующих столкновение различных мнений. В то же время эпистемика теленовостей продолжает оставаться в поле силового воздействия глобального суперпредиката политического дискурса, так как подбор, представление материала и даже минимизированный комментарий к нему будут отражать точку зрения телеканала и/или ведущего. В рамках религиозного дискурса эпистемика проповеди существенно отличается от эпистемики исповеди. Если в эпистемике проповеди практически безраздельно доминирует вера, то в эпистемике исповеди отражается более сложное когнитивное состояние: от знания о собственных прегрешениях исповедующегося до его веры во всезнающего Бога. При этом сама ситуация исповеди невозможна при отсутствии веры и предполагает, в частности, веру исповедующегося в то, что при условии его искреннего раскаяния грехи его будут ему отпущены. То же можно сказать и о жанрах научного дискурса. Например, в научной дискуссии естественным образом резко интенсифицируется путативный (т.е. репрезентирующий эпистемическую зону мнения) компонент, но при этом не может элиминироваться базовый для научного дискурса фактивный (т.е. относящийся к области знания) компонент, ибо никакая точка зрения в научной дискуссии не будет рассматриваться всерьез, если она не подкреплена соответствующей фактуальной информацией. Во-вторых, это междискурсивные модификации, предопределенные взаимодействиями дискурсивых сфер; такое взаимодействие может иметь следствием наложение и взаимопроникновение эпистемических характеристик, изменение иерархии знания, мнения, веры и под. В таких случаях субъект либо привносит в чужую дискурсивную практику правила своей дискурсивной практики, либо модифицирует собственные эпистемические принципы. Весьма показательный пример: Анна Вежбицкая, обращаясь в одной из своих работ к анализу евангельских притч и обсуждая проблему их авторства, эксплицитно отказывается от рациональной аргументации, предпочитая ей «базовую интуицию», – ментальный ход, маловероятный для строго научной дискурсии, ср.: «Лично я разделяю убеждение несчетного числа других читателей, что в обеих указанных притчах можно слышать неподражаемый голос одного говорящего… и если кто-то отвергает эту базовую интуицию, то он, вероятно, не сочтет более убедительной и абстрактную аргументацию»[4]. Наконец, в качестве третьего фактора могут быть выделены экстрадискурсивные факторы: такие, как доминирующая научная (или – шире – общекультурная) парадигма для научного дискурса, тип политического устройства общества для политического дискурса, место религии в определенной социально-культурной ситуации для религиозного дискурса и т.п. В этом смысле весьма показательной представляется специфика тех модификаций, которым подвергается эпистемика научного дискурса в культурной ситуации постмодерна. Известно, что в истории науки весьма важные эпистемические последствия имела смена классического периода постклассическим (неклассическим). Если первый период характеризуется наличием интенции «на финалистскую систему знания, фиксирующую истину как бы в окончательном и завершенном виде»[5], то миропонимание второго периода отличается стремлением «включить субъект познания и его деятельность в науку в качестве ее неотъемлемого элемента»[6]. Утверждение эпистемических стандартов второго периода имеет своими последствиями признание релятивности полученного знания и его существенной зависимости от применяемых средств познания, ракурса анализа, избираемого вида описания и т.п., что неизбежно влечет за собой ослабление фактивного и усиление путативного компонента. Именно эта тенденция в высшей степени характерна для постмодернизма с присущей ему интенцией на выявление релятивности, субъективности и неустойчивости любого знания. В связи с этим возникает закономерный вопрос: каково приходится в проблемном поле, в котором господствуют эпистемическая зыбкость и неопределенность, научному дискурсу, базирующемуся, повторяем, на категории знания? Здесь могут быть выделены, как минимум, две проблемы: а) как анализируется в постмодерне научный дискурс и как интерпретируются его эпистемические характеристики; б) каковы эпистемические характеристики самих научных текстов, создаваемых в исследовательской практике постмодерна? Сразу же стоит отметить закономерность того обстоятельства, что именно научный дискурс оказался для постмодерна в высшей степени заманчивым объектом не только для интерпретационных, но и для самых разнообразных деконструктивистских операций. Постмодерну с его ориентацией на выявление скрытой иррациональности неинтересно «покушаться» в этом смысле на религиозный дискурс, который и так базируется на иррациональной по самой своей природе вере. Точно так же ему с его ориентацией на выявление релятивности и субъективности мало интересен – в этом аспекте – политический дискурс, который и так строится на релятивном и субъективном мнении. «Развенчание» же эпистемической солидности научного дискурса, который позволяет себе претендовать на выработку системных знаний, на выявление законов, на объективность, – это уже заманчивая задача. Поэтому совершенно естественным представляется интенсивное порождение в постмодерне целого ряда концепций, так или иначе ориентированных на «демистификацию знания», т.е., по сути дела, на лишение научного дискурса ореола объективности и истинности и на выявление сомнительности его эпистемических основ. Среди подобных концепций могут быть названы теория поэтического мышления Ж. Деррида с акцентированием идеи о художественном, метафорическом и, в сущности, иррациональном характере речемыслительной деятельности человека (в том числе и в научной сфере); теория художественно-нарративных принципов функционирования научного дискурса Ж.-Ф. Лиотара (нельзя исключить, как полагает Лиотар, что в научной дискурсии «обращение к нарративу неизбежно; по крайней мере, настолько, насколько языковая игра науки стремится к истинности своих высказываний, но не имеет возможности легитимировать ее собственными средствами»[7]); концепция зависимости «эпистемы» от культурно-языковых норм эпохи М. Фуко и др. В проблемном поле этих концепций радикальнейшему пересмотру оказались подвергнуты все составляющие научной дискурсии. Если традиционно разворачивание научного дискурса понималось как процесс, в котором «исходное предположение (мнение, впечатление и пр.) очищается от субъективных представлений, отчуждается от субъекта и… становится объективным знанием»[8], если необходимость поставить в научном исследовании проблемный вопрос и дать на него аргументированный ответ имела статус аксиоматичной презумпции, то постмодерн фиксирует абсолютную релятивность и мифологичность этих представлений. На тезис «целью науки является получение знания» постмодернизм реагирует своими тезисом: «Постмодернистская наука… меняет смысл слова знание… Она производит не известное, а неизвестное»[9]. На постулат, утверждающий, что научные результаты должны быть доказаны и аргументированы, постмодернизм отвечает, что сегодня «вопрос “Чего стоит твой аргумент? Чего стоит твое доказательство?” … приводит к вопросу, а точнее к метавопросу, о легитимности: “Чего стоит твое “чего стоит”?”»[10]. На требование поставить вопрос и ответить на него постмодернизм парирует: смысл создания научного текста не в том, «чтобы ответить на какой-то вопрос, а в том, чтобы адаптировать, коадаптировать находящиеся в процессе определения элементы, и сделать это с высшим “вкусом”, который и представляет собой умение обращаться с проблемой»[11]. Наконец, критически осмысляя тезис о том, что суть научных дискуссий состоит в поиске истины, постмодернизм предлагает ученым начать играть в другие языковые игры – такие игры, которое были бы нацелены не на согласие, а на дестабилизацию и разногласия, отличающиеся подлинной эвристической ценностью, – ведь «консенсус стал устарелой ценностью, он подозрителен»[12]. Таким образом, практически все традиционные составляющие научного дискурса – отправная точка (постановка проблемного вопроса), процедура (от гипотезы к решению), главная цель (выработка объективного знания) – в аранжировке постмодерна оказываются несостоятельными или, по крайней мере, несущественными. Им на смену приходит ориентация на дестабилизацию и «вкус». Вторая из названных проблем касается практики создания самих постмодернистских научных текстов. Одной из ярчайших особенностей этих текстов является, как известно, широкое использование метафор, сравнений и прочих художественных тропов и фигур. Так, для постмодерна характерно активное (если не сказать лавинообразное) порождение собственно исследовательских, терминологических, метафор, ср. очевидно метафорическую природу таких значимых для постмодерна концептов, как «архив» (Фуко), «ризома», «складка» (Делез), «след» (Деррида) и мн. др. Все эти теоретические понятия имеют двойственную природу: с одной стороны, их создатели подвергли соответствующие значения слов относительно строгой терминологизации; с другой стороны, общие установки постмодерна на игровое употребление слова и его образное восприятие, на актуализацию коннотативных и контекстуально обусловленных компонентов семантики слова предсказуемо приводят к размытости и варьируемости смысла подобных терминов, и в результате их «метафорическое прошлое» не только не забывается и не стирается, а, напротив, постоянно осознается и актуализируется. Если же учесть к тому же и нелюбовь постмодерна к строгим дефинициям[13], то терминологические свойства соответствующих единиц становятся еще более проблематизированными. Немаловажно и контекстуальное окружение, в котором оказывается постмодернистская терминология. Если для традиционного научного дискурса вполне обычно и приемлемо использование отдельных метафор, инкорпорированных в нейтральную терминологическую ткань, то постмодерн предпочитает иные операции. Так, в постмодернистских научных текстах широко практикуется «погружение» терминов (как общепринятых, так и вновь создаваемых) в образные структуры, где термины определяются, поясняются или характеризуются через метафоры, ср.: …смысл – лишь туман, клубящийся на границе вещей и слов[14], а также вводятся через метафоры и порождают новые метафоры, ср. следующий фрагмент, посвященный анализу трех понятий – Идеи, концепта и драмы: Лишь ценой вывихов и смещений, мобилизующих и затрагивающих все тело, можно углубить пространство, ускорить или замедлить время. Нас пронизывают сверкающие точки, взъерошивают особенности, везде – шея черепахи и головокружительное скольжение ее протопозвонков. Даже небо страдает от стран света и созвездий, вписывающих в его плоть Идею подобно «актеру-солнцу». Следовательно, действительно есть актеры и сюжеты, но это личинки, ведь лишь они способны переносить наброски, соскальзывания и вращения. Потом уже слишком поздно. Действительно, любая Идея превращает нас в личинки, отказавшиеся от тождественности Я как сходства с мыслящим субъектом. … Идеи входят в плоть личинок, мы же ограничиваемся воспроизведениями концепта. Личинкам, непосредственно приближенным к виртуальному, чьими первоначальными актуализациями они отмечены, как выбором, не знакома область возможного. Подобно близости Пиявки и Высшего человека, они одновременно – мечта и наука, объект мечты науки, укус и знание, рот и мозг[15]; мало того, что понятия Идея и концепт дифференцируются при помощи метафоры личинки, – сама эта метафора вводится в контекст через метафору (действительно, есть актеры и сюжеты, но это личинки…), характеризуется через метафору (личинки – укус и знание, рот и мозг) и используется для порождения новых метафор (любая Идея превращает нас в личинки; Идеи входят в плоть личинок). Ср. также: Мир – яйцо, но само яйцо – театр: режиссерский театр, где роли важнее актеров, пространства – ролей, Идеи – пространств [16]. Авторы постмодернистских научных текстов охотно порождают новые метафоры на основе метафор из других текстов, обогащая текстуальные эффекты за счет интертекстуальных, ср.: Фуко писал по поводу сумасшедшего человека Ренессанса, который ввергнут в море в своей лодке: «Он вставлен во внутреннее внешнего и наоборот, он узник внутри того, что является наисвободнейшим, самым открытым из маршрутов, прочно привязанный к перекресткам бесконечности…» Мысль есть не что иное, как этот сумасшедший[17]. Фуко анализирует безумие при помощи серии развернутых метафор; все они используются Делезом для порождения новой, резко усложненной, метафоры: мысль, по Делезу, есть сумасшедший, который ввергнут в море в лодке; или: мысль есть сумасшедший, который есть узник внутри наисвободнейшего, самого открытого из маршрутов. По-видимому, вопрос о том, что, собственно, Делез сказал о мысли, может быть решен либо с применением каких-либо весьма сложных стратегий интерпретации, либо вообще не может быть решен рациональным образом – в последнем случае стоит либо заняться «свободным означиванием» (в смысле Кристевой), либо положиться на то, что смысл сам собой «заскользит» (в смысле Деррида). Затронутая проблема представляется нам весьма серьезной. Дело здесь не только и не столько в том, что постмодернистская практика научной дискурсии проблематизирует решение вопросов о том, можно ли употреблять в научном тексте авторские метафоры или нет, какие требования предъявляются к научному термину и к научной дефиниции и т. п. Все это, конечно, очень важные проблемы, но в контексте наших предыдущих рассуждений интереснее другое, а именно эпистемические свойства соответствующих высказываний и текстов. Каков эпистемический статус приведенных выше суждений и каковы принципы их истинностной оценки? Ведь если, размышляя о проблемах семиотики и знака, ученый говорит, что в таком-то языке знаки-символы преобладают над знаками-индексами или знаками-иконами, мы можем это проверить. И если окажется, что это именно так, то мы принимаем это высказывание как истинное, и оно становится содержанием нашего знания. Eсли нам говорят, что языковые структуры носят врожденный или не врожденный характер, мы можем рассмотреть комплекс аргументов в пользу первой точки зрения и в пользу второй и решить, какой из этих комплексов более обоснован, основателен, аргументирован и внутренне непротиворечив. В таком случае мы примем одно из этих высказываний как более убедительное, и оно станет содержанием нашего мнения. Но какие процедуры верификации, проверки обоснованности разумно применить, если ученый говорит, что современной фонологии недостает измерения, препятствующего одноплановой игре с тенями[18], или характеризует концепт следующим образом: Непрерывно пробегая свои составляющие в недистантном порядке, концепт находится по отношению к ним в состоянии парящего полета. Он непосредственно, без всякой дистанции соприсутствует во всех своих составляющих или вариациях, снова и снова проходит через них; это ритурнель, музыкальное сочинение, обладающее своим шифром[19]? Можно восхититься стилем и (согласно Делезу и Гваттари) вкусом, с которым это сказано; но принципы рациональной истинностной оценки данного суждения и соответственно его эпистемический статус представляются весьма неопределенными. Проблема, таким образом, состоит не в том, что ученый пользуется художественным арсеналом из совершенно иной дискурсивной сферы (или, по выражению Кристевой, «начинает исполнять литературные трюки»[20]) и тем самым размывает дискурсные границы, – суть дела заключается в том, что под угрозой разрушения оказывается сам эпистемический фундамент научного дискурса – знание. В заключение стоит отметить, что в рамках французской школы анализа дискурса была выработана одна из наиболее, на наш взгляд, интересных и эффективных интерпретаций дискурса – интерпретация его как системы ограничений, «которые накладываются на неограниченное число высказываний в силу определенной социальной или идеологической позиции»[21]. Используя это определение, можно резюмировать, что в практике постмодерна научный дискурс вырабатывает довольно необычную систему ограничений – систему, пропускающую высказывания по принципу стилистической и риторической маркированности и не одобряющую высказывания, грешащие традиционной рациональностью и логоцентричностью. Это система, которая благоволит не столько к умению порождать мысль, сколько к умению ее ярко и броско формулировать, к таланту не только и не столько делать суждение логически прозрачным и убедительным, сколько придавать ему метафоричность, элегантность, изощренную ироничность и заостренную парадоксальность; в конце концов, это система, которая поощряет не только и не столько знание, сколько вкус и стиль.
Jelena Zadvornaja EPISTEMIC OF THE SCIENTIFIC DISCOURSE IN THE CULTURAL SITUATION OF THE POSTMODERNISM Summary The article deals with knowledge as a fundamental epistemic category of scientific discourse, as well as the transformations it is subjected to by the cultural situation of postmodernism. Every type of discourse has its own unique epistemic profile, and its most important characteristic is the epistemic superpredicate of discourse (knowledge for scientific discourse, belief in the religious one, the opinion of the political one, are examples of these superpredicates). At the same time, the scientific discourse evidently conflicts with the general aims of postmodernism that lie in revealing the instability and subjectivity of knowledge. This is reflected in both the postmodernist comprehension of scientific discourse (particularly in the ideas of Derrida, Liotard and Foucault) and the practice of creating scientific texts that are characterized by a specific attitude to terms, definitions, author’s metaphors, etc. That is why the traditional epistemic arrangement of scientific discourse undergoes serious transformations, and its orientation to working out disciplinary knowledge is substituted for stylistic and rhetorical intentions. KEY WORDS: knowledge as a discourse category, epistemic characteristics of discourse, scientific discourse, political discourse, religious discourse, epistemic peculiarities of postmodernism, term, metaphor in a scientific text, truth evaluation of a statement, style. [1] См. ряд работ в сборнике: Новое в зарубежной лингвистике: Когнитивные аспекты языка. Москва, 1988, вып. 23; а также ряд статей в: Краткий словарь когнитивных терминов. Москва, 1996. [2] См. работы московской проблемной группы «Логический анализ языка», возглавляемой Н. Д. Арутюновой. [3] ФРУМКИНА, Ревекка. Есть ли у современной лингвистики своя эпистемология? In Язык и наука конца 20 века. Москва, 1995, с. 94. [4] ВЕЖБИЦКАЯ, Анна. Значение Иисусовых притч: семантический подход к Евангелиям. In ВЕЖБИЦКАЯ, Анна. Семантические универсалии и описание языков. Москва, 1999, с. 767. [5] ИЛЬИН, В .В.; КАЛИНКИН, А. Т. Природа науки: Гносеологический анализ. Москва, 1985, с. 66. [6] ПОСТОВАЛОВА, В. И. Наука о языке в свете идеала цельного знания In Язык и наука конца 20 века. Москва, 1995, с. 367. [7] ЛИОТАР, Жан-Франсуа. Состояние постмодерна. Москва, 1998, с. 72. [8] РЯБЦЕВА, Н. Истинность в субъективно-модальном контексте In Логический анализ языка. Истина и истинность в культуре и языке. Москва, 1995, с. 149. [9] ЛИОТАР, сноска 7, с.143. [10] ЛИОТАР, сноска 7, с.131–132. [11] ДЕЛЕЗ, Жиль; ГВАТТАРИ, Феликс. Что такое философия? Москва.; Санкт-Петербург, 1998, с. 171. [12] ЛИОТАР, сноска 7, с. 157. [13] Ср. симптоматичную цитату: «Все определения становятся жестокими и неверными: создающее и изобретающее их мышление может теперь постичь их – ободранных, отделенных от живой формы, плавающих в мрачной глубине» (ДЕЛЕЗ, Жиль. Различие и повторение. Санкт-Петербург, 1998, с. 190). [14] ДЕЛЕЗ, сноска 13, с. 194. [15] ДЕЛЕЗ, сноска 13, с. 268 – 269. [16] ДЕЛЕЗ, сноска 13, с. 265. [17] ДЕЛЕЗ, Жиль. Складчатость, или внутреннее мысли. In От Я к Другому. Минск, 1997, с. 229. [18] ДЕЛЕЗ, сноска 13, с. 252. [19] ДЕЛЕЗ; ГВАТТАРИ, сноска 11, с. 32. [20] КРИСТЕВА, Юлия. От одной идентичности к другой. In От Я к Другому. Минск, 1997, с. 267. [21] СЕРИО, Патрик. Как читают тексты во Франции In Квадратура смысла : Французская школа анализа дискурса. Москва, 1999, с. 26. |